Вскоре два фарисея появились на пороге.
- Повтори то, что ты сказал, - обратился Анна сурово к Иуде.
Иуда смутился и дрожащим голосом повторил свои слова.
- Слышали ясно?
- Слышали, - был единогласный ответ.
- Запомните это все, - заметил Анна и дал знак им выйти.
Снова в комнате воцарилось молчание.
- Так ты говоришь, - начал Нефталим, насмешливо процеживая слова сквозь зубы, - что он намерен разрушить храм. Чего ж он медлит?
- Именно теперь он уже не думает дольше мешкать. Он решил, и завтра ночью нападет на храм. Силы его громадны - толпа галилеян, преданных ему безусловно, и масса народа, который верит, что он Мессия, Спаситель, жаждет провозгласить его царем.
- А где находится сейчас этот ваш царь? - спросил с притворным любопытством Нефталим.
- За вратами Вифлеемскими, с довольно небольшой стражей... Захватить его было бы нетрудно.
- Ты думаешь? - открыл глаза Анна, пристально глядя на Иуду пронизывающим взглядом.
- Я уверен в том, что их можно захватить врасплох, - оживился Иуда, ведь дрожа от радости. Он был убежден, что священники попались на удочку. План его заключался в том, чтобы ввести храмовую стражу в толпу галилейскую с криком: вот те, которые идут захватить Иисуса. Вооруженные пращами и дубинами пастухи, несомненно, бросятся на стражу, и, таким образом, будет дан лозунг к общей борьбе.
- Ты согласен лично повести нашу стражу?
- Я к вашим услугам, - поклонился Иуда и закрыл глаза, чтобы скрыть свое волнение.
- Хорошо, что ты по крайней мере закрываешь глаза, бесстыдный лжец! громовым голосом крикнул Анна.
Иуда побледнел, как мел.
- Я.., я... - пытался он оправдаться.
- Ты сказал, что во время пребывания Иисуса в Галилее ты усомнился в нем, а кто, когда Иисус въезжал в Иерусалим, вел на поводу его ослицу? Кто кричал изо всех сил: "Да здравствует Мессия, царь!" Довольно! За вратами Вифлеемскими его нет! Мы это знаем! Говори, где он!
- На горе Елеонской, - проговорил Иуда дрожащими устами.
- Лжешь. На горе Елеонской он давно уже не ночует. Говори, где он! - с горящими глазами схватил его Нефталим за плечо и тряс им, как веткой.
У Иуды потемнело в глазах, и от увесистой пощечины искры посыпались.
- В Гефсиманском саду, - забормотал он испуганный.
- С кем?
- С учениками...
- Сколько их?
- Одиннадцать.
- Значит, ближайшие?
- Да.
- Оружие есть?
- Два меча.
- Которые купил ты, глупец, - бросил Анна и ударил в медную плитку.
- Малахию! - крикнул он.
А когда явился его любимый рыжий слуга, приказал:
- Возьми тридцать человек храмовой стражи, фонари прикрыть, факелы зажечь только за городом. Возьми этого человека с собой и отправляйтесь в Гефсиманский сад. Взять Иисуса и доставить сюда. Учеников - не важно, поколотить их немного, если они не разбегутся, а разбегутся-то они наверное.
- Идем... - Малахия схватил за шиворот полуживого Иуду и потащил с собой, подталкивая коленом.
Между тем в Гефсиманском саду по мере наступления ночи Иисуса охватывала все более и более глубокая печаль и тоска.
Он видел, как усталые ученики засыпали один за другим, и сказал с оттенком горечи:
- Вам спать хочется, когда душа моя скорбит смертельно. Пойду я, помолюсь за вас и моих последователей, а вы бодрствуйте со мной.
Иисус отдалился в сторону, упал на колени и стал выражать вслух свои мысли перед Богом.
- Я прославил тебя на земле, я совершил то дело, которое ты поручил мне исполнить. Я открыл имя твое человекам этой земли. Ныне уразумели они, что все, что ты дал мне, исходит от тебя, уверовали, что ты послал меня. Я о них молю тебя. Не обо всем мире, но о тех, коих ты дал мне, ибо они твои, Отче Праведный, И мир не познал тебя, а я познал тебя и я открыл им имя твое. Я к тебе иду, а они остаются - соблюди их во имя твое, дабы они были едины. Я не молю, чтобы ты их взял от мира, но дабы сохранил их от зла. И простил даже и тому, в котором я обманулся... И за них я посвящаю себя, дабы они были освящены истиной. Сверши то, о чем я молю тебя в минуту тоски и тревоги, в предчувствии мук. Ты, справедливый, который возлюбил меня прежде основания мира.
Он поднялся и подошел к апостолам.
- Спят, - прошептал он печально и стал внимательно разглядывать их спокойные лица, как бы желая навеки сохранить их в памяти. Дольше всего стоял он, склонившись над кротким лицом и длинноволосой головой Иоанна и над правдивым открытым лицом Петра.
- Иуды нет, - подумал он с горечью, и ему стало внезапно страшно и одиноко.
- Не мог ты и одного часа пободрствовать со мною, - пытался Иисус упреком разбудить Петра, но тот только на один миг открыл глаза, повернулся на другой бок и снова заснул.
Иисус отошел, со стоном упал на землю лицом ниц и шептал, сжимая виски:
- Отче, все возможно тебе, пронеси чашу сию мимо меня, не чего хочу я, а чего ты. Отче мой, - повторил он снова с горечью, - все возможно тебе, отврати чашу сию от меня, но не моя, а твоя пусть будет воля.
Он встал, услыхав шаги многих людей. Среди деревьев мигали факелы. Сердце его задрожало от тревоги, но уже в последний раз, Иисус осторожно подошел к ученикам и воскликнул;
