Разворот. Два этюда в черно-красных тонах. На первом Сантьяго. Он стоит, руками опираясь на столешницу, черная рубашка расстегнута на груди, в его глазах ад.
На втором мы оба. Мои ноги у него на плечах, его голова на моей груди, мои руки у него на спине, его бедра между моих ног.
Тьяго еле разлепляет губы. Ему трудно говорить, мы молчим уже целую вечность, мы забыли все слова.
Мариза…Мне нужен такой рисунок. Ты повторишь его для меня?
Я не отвечаю. Я смотрю дальше.
Двое на балконе без стекла смотрят на хищный город. Мужчина надежно держит женщину в своих руках, укутав в пиджак. Оба не знают, но нам с Тьяго отсюда видно, что она стоит на самом краю, и если бы он отпустил ее хоть на мгновение, то она полетела бы вниз.
Я зажмуриваюсь, не хочу смотреть дальше, не хочу видеть то лживое утро с Рэем, но мне не позволено спрятаться, я заново проживаю все, плавясь от стыда, съеживаясь под взглядом Сантьяго, полным понимания и ревности.
Две Маризы. У госпожи в руках поводок из розового золота, ошейник из трех витых цепей с бриллиантами цепко душит рабыню.
Розы, разрывающие цепи. Я похолодела. Нет. Нет. Нет. Он не должен этого видеть, никогда, только не он.
Я потянула блокнот из его рук, но я слишком слаба, а он что-то заподозрил.
– Не смотреть? Но что там такого, что я еще не видел… Розы. Я послал тебе розы, ты сказала потом, что они помогли. Я тогда решил, что поговорить, но твои глаза сейчас… Что там произошло на самом деле? Он был груб с тобой? Ударил?
Я мотаю головой: Тьяго, не надо, я прошу тебя. Одними губами произношу: умоляю. Он не слушает меня, открывает страницу и роняет блокнот из рук.
Магический калейдоскоп рассыпается на части, и нарисованные актеры прячутся на страницах.
– Мариза! Объясни это! Он сжимает и разжимает кулаки, мечется по комнате, дергает ящик комода, находит пачку бумаги, выдирает из нее лист, ляпает мне его на колени вместе с карандашом.
– Пиши, черт тебя побери, женщина, пиши, какого ты мне не сказала, что он тебя изнасиловал?
«Он мой муж. Он меня не насиловал.»
– Да блядь, – схватился за волосы Тьяго, – да что ты будешь делать. – Мариза, а как, по-твоему, это называется? Я, взрослый крепкий мужик, меня сейчас стошнит от того, что я увидел – не рассматривал, а просто мельком увидел – на этих рисунках, а ты говоришь, что он тебя не насиловал! А это, надо полагать, милый скучный семейный секс? И не вздумай мне врать!
«Это все неправда. Я все придумала»
!!! – Он треснул кулаком так, что упал кусок штукатурки. – Мариза, чертова дура, пожалуйста, никогда, никогда не лги мне. Я схожу с ума. Почему, почему ты не сказала мне тогда, сразу же, я не могу поверить, что ты мне не сказала.
«Это не твое дело»
– Да нет, блядь, мое, еще как мое. Как только я стянул с тебя трусы, это стало и моим делом и, черт побери, ты должна была мне дать разделить это с тобой.
Он снова стал вышагивать по комнате.
– Я идиот, я набитый идиот. Я отпустил тебя одну, я должен был стоять рядом с тобой, я должен был спрятать тебя, а я послал эти чертовы цветы, самодовольный идиот, я во всем виноват, я убью его, я просто упаду на него и буду бить, пока не убью…
Я быстро набросала несколько фраз, протянула ему. Он опустился рядом с кроватью на колени, взял листок.
«Ты бы ничего не смог сделать. Ты не виноват. Не плачь»
– Да черта с два я плачу, это ты ревешь не переставая, глупая лживая дура, врешь всем на каждом шагу. – Тьяго всхлипнул, прижался лбом к моему лбу, провел по моей щеке, стирая слезы. И правда, я тоже плачу.
Он отстранился. – Я идиот. Ты вся горишь. – он протянул мне градусник. – Мы не закончили с этим, Мариза, не надейся. Я вытрясу из тебя всю душу, когда ты выздоровеешь, так и знай. – 106,2. Тьяго грязно, долго, с чувством выругался. Растолок таблетки, целые я проглотить не могла.
Притащил бутылку водки, стащил с меня одеяло, всю одежду, стал лить спирт на руки и растирать мое тело: ноги, грудь, живот, спину. Меня трясло в диком ознобе. Он разделся сам, лег ко мне под одеяло, всем телом прижался, повторяя контуры тела: животом к спине, бедрами к бедрам, переплел ноги, руками обхватил грудь.
– Сейчас согреешься. Он дышал мне в шею, щекотно. Я слышала биение его сердца – сначала колотящееся, но постепенно размеренное, убаюкивающее. Было трудно держать глаза открытыми, я медленно моргала, пытаясь не уснуть, но Тьяго молчал, а я наконец-то согрелась от тепла его тела, и он держал меня так надежно, что я снова уснула.
Во сне я стала задыхаться. Очнулась оттого, что забыла, как дышать и просто открываю рот, но воздух не идет. Паника захлестнула мозг. Сидевший в кресле Сантьяго сориентировался мигом, взял меня за руки:
– Я рядом. Я здесь. Дыши. Давай. Дыши. Давай вместе. На счет. Маленький вдох – раз. Выдох – два. Вдох – три. Выдох – четыре.
Глупое упражнение помогло. Он досчитал до семи, и я поняла, что приступ прошел. Сантьяго подошел к эркерному окну, распахнул его настежь, впустил воздух. Сел на кровати.
