— А он был таким самоуверенным и ранимым одновременно, — сказала Фульвия. — Кстати, и ты, кстати, и Клодий. Это мой тип мужчин. Почему даже когда я хочу быть нежной, я все равно такая злая. Даже когда я хочу проявлять свою любовь, понимаешь?
Мы пролежали без сна до рассвета, болтая обо всяких пустяках и целуясь. Когда небо за окном засветилось, и ночь превратилась в утро, я сказал:
— Прощай.
И Фульвия сказала:
— Прощай, любимый. Дай мне знать, если что-то будет идти не по-твоему. Но только очень серьезно не по-твоему. Тогда я убью себя.
— Ты все время хочешь себя убить, а как же Юл?
— Юл не обидится, — сказала Фульвия. — Думаю, ему не хотелось бы родиться сыном врага народа.
— Я еще не…
Фульвия приложила палец к моим губам.
— Я знаю. И не будешь.
Вот так. Ты ведь понимаешь, почему я ее любил? Кто-кто, а ты понимаешь меня наверняка. Она ведь и тебя этим взяла, этой отчаянной злостью и нежностью одновременно?
Так мы попрощались. Ничего важного не было сказано. Антилл утром верещал:
— Я хочу с папой!
И я пообещал когда-нибудь обязательно взять его с собой и показать ему, чем папа занимается на войне.
Слово "война", да, оно было произнесено, и как-то между делом. Вполне приятное слово, здорово встряхивает.
Так я уехал от своей семьи, вполне осознавая, что могу не вернуться. Вдруг мне стало понятно, что раньше всегда был Цезарь, а теперь я один, и все зависит от меня. Нет никого, кому нужна моя победа. И нет никого, чьи планы расстроит мое поражение.
Эта неведомая мне прежде свобода захватила меня с головой. И я, милый друг, не могу сказать, что была она неприятной или пугающей. Она была печальной, но в то же время мне дышалось легко.
Я не предам друга, если проиграю, и никого не подведу. Остался лишь я, а Цезаря больше нет. Как бы ни называл себя Октавиан, Цезаря больше не будет, и теперь его люди, о, его надежные друзья, ведут свою игру против его ненадежных друзей и против друг друга.
Но Брундизий. Можешь ты себе представить, как не хочу я рассказывать об этом?
Такой смешной, вспоминается мне сразу, то темный, то рыжий. Моя Фульвия в постели, запаха ее пота — все так просто и приятно.
Но Брундизий, после этого был Брундизий. Так вот, Луций, ты знаешь, я всеми силами старался создать большую и надежную армию, но у меня просто не было столько денег. Октавиан мог предложить больше, и будь я солдатом — сам бы, не задумываясь, умотал к Октавиану.
Там, где я предлагал всего четыреста сестерциев, Октавиан предлагал две тысячи. Можешь себе представить сложность этого морального вопроса: кому служить?
И что еще я мог сказать такого, чтобы они пошли за мной, что могло быть более сильным аргументом, чем деньги? У меня было множество красивых слов о том, что я, ближайший сподвижник Цезаря, отомщу его убийцам, о том, что я иду освобождать Цизальпийскую Галлию от Децима Брута, заговорщика и родича того самого Брута, чье участие в заговоре могло убить Цезаря еще мучительнее, чем его кинжал. О моих победах, о блистательной судьбе солдат, которые отомстят за Цезаря, и будут навеки вписаны в историю верности и доблести.
В общем-то, это были хорошие слова. Но они не компенсировали отсутствие денег.
Да и не скажу, что я был в такой уж хорошей форме: растерянный, озлобленный, всеми покинутый, я, конечно, старался развлекать всех по-старому, всегда улыбался и демонстрировал уверенность в своей победе, однако, думаю, нечто печальное и мучительное в моем облике присутствовало.
Скажу тебе так, Луций, я был уверен, что мы победим: на моей стороне опыт, на моей стороне смелость и на моей стороне всегда была удача. Дело не в победе, а в самой печали и в чувстве неприкаянности, которые одолевали меня.
Но, как это часто говорил Клодий, дай им съесть тебя заживо. Я должен был остаться интересным аттракционом, и я им оставался. Сам удивляюсь, как мне удалось набрать столь много преданных сторонников, готовых сражаться за меня хотя бы и бесплатно. Столь много — в поэтическом смысле, так сказать. Для моей ситуации, для практического применения — этих людей было маловато.
Так что случилось в Брундизии?
Там я выступал перед солдатами, окруженный верными сторонниками, и вроде бы был в ударе.
Тем более, среди ветеранов прошел слух, что Октавиан ведет их не на бой с заговорщиками, а на бой со мной, и этот расклад не слишком им нравился. Я же предлагал, во всяком случае пока, действительную месть.
— Мы, — говорил я. — Расправимся с Децимом Брутом и займем провинцию, которая когда-то сделала нашего друга и военачальника Цезаря, Отца нашего Отечества, великим. Разве можем мы допустить, чтобы мятежный наместник окопался там со своими прихвостнями и топтал места нашей с вами боевой славы? Разве позволим мы Дециму Бруту быть там, где мы лили кровь за Цезаря?
Некоторая неловкость заключалась в том, что я когда-то сам же и предложил временный компромисс с убийцами Цезаря. Это теперь вдруг меня стало что-то не устраивать. Но, как правильно сказал Цицерон, мелкие логические несостыковки волновали меня мало.
