Маркетолог от Бога полностью

– Зависимость отбирает у человека свободную волю, а без свободной воли не работает любовь. Поэтому они и следят, чтобы их волю ничего не сковывало. Они не отказываются от удовольствия. Просто их главный смысл – любить.

Соня покосилась на меня с удивлением, но не могу сказать, что приятным. Никита смотрит влюбленными глазами, как всегда, пока Соня не смотрит на него.

– Да и кто в трусы лезет? – продолжаю я. – Они просто хотят предупредить, что это мощный стимул. Представь, что каждый раз, как ты видишь… не знаю… квадрат, тебе дают миллион рублей. Да для тебя квадраты станут смыслом жизни. Ты эти квадраты будешь искать везде. Ради квадрата куда угодно сорвешься и ночью поедешь… Друзей предашь… Вот что человек с самим собой делает, образно говоря. И это меняет жизнь очень незаметно. И бац, ты уже сам не свой. Ты что угодно готов бросить, чтобы квадраты продолжались и продолжались. Тебя хотят предупредить. Никому нафиг не нужно тебе в трусы залезать.

Зря я в этот момент перевела взгляд сначала на Никиту, а потом снова на Соню. У этого вдруг появилось значение типа «и Никите в том числе». Я помотала головой.

– В общем, ты поняла.

– Хватит их защищать. Да если б им дали волю, ты бы жила в стране, где нельзя купить контрацептивы.

– Это неправда: Церковь не против контрацепции.

– Это тебе на работе сказали?

– Нет, это я прочитала в докладе РПЦ.

– Вообще без разницы, – подытожила Соня и выложила мем.

– Дело в человеке, – начинает генеральный директор. Еще раннее утро, мы сидим вдвоем в ее кабинете. Она вызвала меня к себе, как только я пришла в офис. – Бывают хорошие люди не церковные. На тебе вот нет креста, но я же к тебе не пристаю.

Я невольно бросила взгляд на свое декольте. Креста там нет, все правильно. Я бы и дальше туда глядела. Меня напрягает смотреть ей в глаза – за ней окно, в окне – солнце, светит ярко даже через прикрытые жалюзи. Щурюсь, как будто у меня есть какие-то подозрения, хотя их нет. Она продолжает:

– У каждого человека свое время, когда он приходит к Богу. Мой отец крестился в восемьдесят семь лет. Никто уже не ожидал, он сам от себя не ожидал. Но вот! Теперь исповедуется и причащается. В прошлом году, – припоминает она, – он крестился, сейчас ему восемьдесят восемь…

К чему она ведет? Только что призналась, что давно не в восторге от Георгия и его православного маркетинга. Говорит, его надо увольнять, тут ничего лучше не придумаешь. «Но сама я этого сделать не могу. Я здесь не хозяйка, а наемный работник. Владелец этого бизнеса – храм». Поэтому, чтобы уволить кого-то, нужно сначала посоветоваться с батюшкой. «Вот ведь, – думаю, – наберут по объявлению, а батюшке потом разгребай».

Сегодня после работы я иду в храм. На то самое легендарное чаепитие для молодежи. Его проводит не отец Сергий, над шутками которого я время от времени смеюсь, а отец Андрей – другой батюшка из нашего храма. Всего их там семь, я пока не всех выучила.

Идти неохота. Впрочем, и особых планов на вечер у меня нет. Разве только сходить с Никитой и Соней на концерт в парке Горького. Должна успеть. Но при мысли об увольнении Георгия мотивации прибавляется. Его уволят. И тогда-то я станцую. А вдруг я ошибаюсь? А вдруг это меня хотят уволить? За грехи? За выдуманные наркотики? Ладно, это мнительность, без паники.

Георгий, может, почувствовал что-то или узнал. Я была в опте, когда отец Сергий зашел в кабинет и с привычным: «Всем стоять, это окропление!» – окропил кабинет святой водой. Георгий пошел за ним дальше по кабинетам, лебезя что-то про необходимость поговорить. Может, мне и показалось, но, когда он, уходя, посмотрел на меня, он прошевелил губами: «Тебе конец».

В конце рабочего дня за мной зашла Полина Гальваника. Она и поведет меня в храм. Полина, видимо, не замужем. Иначе что она забыла на чаепитии для православной молодежи?

– У меня нет платка на голову, – сказала я с огорчением. Небольшим.

– Не страшно. Можно просто убрать волосы в хвост.

Еще один повод отмазаться пропал. Одета я тоже не по уставу: розовый сарафан в цветочек, внизу широкий и длиной до колен, но сверху… декольте и бретельки. На православную девушку мало похожа. Скорее, на православную девушку, вывернутую наизнанку. Полину и это не смутило. «Да зашибись ты выглядишь», – сказала она.

– Пойдете со мной? – предлагаю я Феде, Юле и Сабине.

– Не, – говорят. У всех сразу дела.

– Как пить, так все готовы, – ругаю я, – а как в храм, так «иди одна». Федя, даже ты?

– У меня бокс.

«Мы посетим Софийскую набережную – место, где начинается Москва», – зачитывает в громкоговоритель человек на площади трех вокзалов. Я слышу это приглашение на автобусную экскурсию каждое утро.

И вот мы с Полиной едем в это самое место. В метро я показала ей, как быстро переходить с красной ветки на зеленую. Мы, правда, не там свернули и чуть было не уехали не туда. Но вышли с «Третьяковской» вовремя.

На набережной мало что изменилось – река течет, Кремль стоит через реку на том же месте. Строительные леса такие же густые.

Мы с Полиной купили по дороге постные печеньки.

Я спрашиваю:

– Обязательно постные?