Книгу воспоминаний Нормы Боске, доверившей мне ее стилистическую правку, я не в силах перечитывать без глубокого волнения. Конечно, не потому, что мне так дорого свое в ней участие! Но она до того заряжена смехом и слезами, что это позволяет мне в который уж раз высказать, как я признателен одному из самых необыкновенных изобретений двух прошедших веков — кинематографу. Всю жизнь меня преследовали два женских лица, два образа: Гарбо в последних кадрах «Королевы Христины» и Дитрих в финале «Свидетеля обвинения», и должен признаться — я до сих пор так и не разгадал загадку обоих этих сфинксов. Да, это были не те лица, которыми они действительно обладали, но — лица-загадки, маски, подобные тем, что носим и все мы. Когда в Париже, на улице Риволи я узрел трагическую красоту семидесятилетней Гарбо; когда Норма говорит о семидесятипятилетней Марлен, что та была «еще» красавица, — не это ли лучшее подтверждение тому, что красота духовна, особенно в нашу эпоху, когда в моде «зрелость». Сколько раз проходил я мимо дома 12 по авеню Монтень, даже не подозревая, что там, внутри, медленно умирает Марлен Дитрих? Тогда времени для меня просто не существовало; мне было сорок, и, когда Жак Кам (друг Марлен и ее адвокат) показал мне фотографии, где он был со своей клиенткой, сделанные наспех прямо на тротуаре, я был так восхищен, что это восхищение живо во мне и по сей день. А ведь ей, его очаровательной клиентке, было далеко за семьдесят. В наброшенном на плечи норковом манто, длинном, скрывавшем колени, в норковой шапке, она показалась мне на этом снимке прекрасней всего, что можно только себе вообразить, такой красивой, молодой, блистательной, что у меня на миг перехватило дыхание. И я отчетливо помню, что именно тогда пришло ко мне понимание прошедшего времени, и я начал верить сохранявшим его документам — таким, как фотография или, в нашем случае, книга. Как ни прекрасно искусство кино, а его зависимость от техники обрекает его произведения на недолговечность. Например, разве множество немых картин не производит сегодня эффекта, близкого к комическому, — за примечательным исключением фильмов Мурнау, Эйзенштейна, Жана Виго? Да ведь и сама великая Марлен чуть-чуть комически выглядит в том же финале «Марокко» или в «Златых годах», и это только пара картин из многих других! Невозможно полностью рассчитывать на непреходящее значение фильма или на бессмертие артиста. Тогда как книга по определению остается надежным и добрым свидетелем нашего бытия. Если, чтобы представить себе кого-то, вам достаточно лишь позволить ему проникнуть в вас в виде слова или фразы, вы тем самым обеспечиваете ему бессмертие. Надеюсь, что именно этого нам удалось достичь вместе с Нормой Боске, написав о последних секретах Марлен Дитрих в этой книге, которая могла бы послужить подверсткой к прекрасному фильму Максимилиана Шелла, где Марлен вдохновляет происходящее на экране словно муза проходящей перед нашими глазами Германии. Той самой Германии, которой понадобилось три войны, чтобы наконец стать настоящей демократией: 1870, 1914–1918 и 1939–1945 годов. Все это время она была агрессивной военной империей, интересам которой служил отец Марлен, доблестный офицер, но сама Марлен ненавидела эту империю, хотя ей и удалось с годами приспособиться к подчинению и дисциплине, что вызывало восхищение в странах более легкомысленных, таких, как Франция или Италия. Одновременно расцветала и ночная Германия туманов, темных городов, о которых пелось в песнях, Германия стихов и художников экспрессионизма. Этой Германии берлинских кабаре, в которых пели такие женщины, как Роза Валенти, партнерша Дитрих в «Голубом ангеле», принадлежала и Марлен как что-то вроде непроницаемой тайны, которой она окружила себя до смерти и над которой поэтической волной разливался ее чудесный голос. То есть Марлен Дитрих навсегда соединила в своем прекрасном силуэте по меньшей мере трех персонажей: перво-наперво пруссачку строгих правил; затем — немку из немок, роковую фрау берлинских притонов, и, наконец, голливудскую звезду и звезду международного класса, побаюкать которую в постели, больную, а потом и умирающую, всегда был готов нежный прилив людских волн.
Вспомнить бы тут и героиню «Трехгрошовой. оперы» — не только незабываемую пьесу и ее зонги, но и книгу, опубликованную Бертольтом Брехтом под названием «Трехгрошовый роман». В этой опере Марлен Дитрих никогда не играла, но ведь художники должны черпать не только из воображения, но и из жизни. Германия Брехта и Курта Вайля — это та самая Германия Дитрих до ее отъезда в Америку в 1930 году. Еще с 1918-го длится в Германии жестокий кризис, и, именно насмотревшись на нищету, Марлен дает себе клятву стать богатой женщиной. «Доброты не бывает…» — пишет Брехт. В буржуазном обществе той поры нет даже намека на милосердие. Умирают прямо на улицах, и Брехт сумел превратить это людское горе, породившее Гитлера, в забаву, в зрелище — а ведь и многие сцены из «Голубого ангела» показывают ту самую жизнь.