И если она в один прекрасный день решилась написать воспоминания — то для того лишь, чтобы «рассеять недоразумения, чтобы в будущем никто уже не смог спросить, где правда, а где ложь». На взгляд Марлен, Гэри Купер был актер одноплановый, Рене Клер — хамоват, Нуреев — самодовольный тип, Максимилиан Шелл — непрофессионал, Чаплин — дрянной человечишко. Под конец жизни она еще лютей возненавидела натянутые ситуации, предавших друзей, фальшивую славу, проходимцев — словом, всех тех, кому не подали бы руки в их берлинском доме ни обожаемая мама, ни отец — офицер прусской армии. Ибо — пусть уж о ней, о Пруссии, болтают что хотят — а вот с дурным воспитанием дел лучше не иметь.
На пороге смерти, в мае 1992 года, от лучезарной красоты Марлен, привычной всем по фотографиям и ее фильмам, не оставалось почти ничего. И все-таки, одаренная очень сильной натурой, она, давно не делая макияжа, сохраняла уже отмечавшийся мною прозрачный цвет лица, благодаря которому, умея при случае выглядеть элегантной и прекрасно причесанной, еще излучала удивительную физическую притягательность. Разумеется, превратившись в прикованную к постели алкоголичку, она вызывала что-то вроде жалости, и этому чувству я тоже отдавала должное; но ее природная властность, ясность ума, тот интерес, который она проявляла к миру, к людям (по телефону), восстанавливали равновесие, заставлявшее жалость уступить место восхищению перед подобным мужеством. Конечно, у нее не было иного выбора! Побыв одной из двух величайших — а вторая звалась Гарбо — в том ремесле, что швыряет душу на съедение плотоядной толпе, так глубоко познав и славу и любовь, дожить до облика беззубой, беспомощной старухи — это не могло способствовать хорошему настрою духа. Но, как истая пруссачка, она и тут подчинилась тому, что диктовала ей жизнь, как поступала всегда, — ведь строгое воспитание научило ее уважать установленный порядок. И все-таки, даже такая опустившаяся, какой я наблюдала ее день ото дня, она не выглядела умирающей.
Живя рядом с ней долгие годы, я подмечала, с каким трудом и как долго Марлен вновь обретает ощущение нормального человеческого существа. Поясню, что имею в виду. Звезда ее масштаба фактически уже не принадлежит тому обществу, частичками которого являемся мы. Звезда отныне сообразуется в своем существовании с желаниями фотографов и режиссеров. Недостижимые вершины славы обесчеловечивают того или ту, кому там трудно дышать. Преклонные годы и страдания придали моей подруге какое-то обновленное достоинство, приблизившее ее к нам, простым смертным. Она была символом роковой женщины, обольстительницы или обольщенной, и вот теперь, упав с вершины вздымающихся к самым небесам колонн, статуя обратилась в маленькую девочку-старушку, сохранившую привлекательность волшебного мира кино. Но нельзя не сказать и того, что в начале 1992-го существо, в которое превратилась изнуренная потреблением виски Марлен Дитрих, вызывало скорее жалость, чем восхищение. Она перестала походить на саму себя, какой была еще несколько недель назад. И все-таки никто не смог предвидеть ее близкий и внезапный конец — все врачи удивлялись, какое у нее прекрасное давление.
9 мая 1992 года ее горничная известила меня, что у нее случился инсульт, и я быстро побежала на авеню Монтень. Первый мой порыв — позвонить в Америку ее дочери Марии Рива. В то время, о котором я рассказываю, я относилась к ней с симпатией. Она абсолютно спокойным голосом ответила, что сама приехать не сможет, но меня просит не беспокоиться, потому что пришлет своего сына Петера — как раз того, кого недолюбливала Марлен. Она говаривала, что с самых младых ногтей тот постоянно лгал. Марлен ненавидела ложь.
Словно подтверждая, что появиться перед лицом бабушки ему боязно, Петер, вскоре прилетевший на самолете, попросил меня встретить его на тротуаре у подъезда дома, в котором жила Марлен. Он предчувствовал, что его приезд станет для нее потрясением. Он вошел в квартиру следом за мной. Тут же, сразу прибыл и врач. И это я, а не Петер ввела его в спальню к Марлен. Она лежала в обычной позе, была в сознании, но едва ворочала языком. Ее понимала одна я. Врач попросил приподнять и подержать ее так, чтобы он смог измерить ей давление. И снова, как всегда, у нее оказалось давление, как у юной девушки. «Вот поразительно, — сказал доктор, — а ведь она только что перенесла серьезный приступ». Уж во всяком случае, умирающей он в ней не увидел!