Бедняжка Марлен, подумалось мне! Она все поняла: ее, ничуть не стесняясь, пришли выселять. Непереносимым было то, что придется от кого-то зависеть. Вот почему я и предполагаю, что она, должно быть под действием подступившей паники и одиночества, проглотила все пилюли сразу, чтобы умереть. И я понимаю ее!
Не замедлила прибыть из Америки и Мария Рива. Она думала только о том, чтобы вместе со мной бежать в банк и разыскивать там того, кто вел счета Марлен Дитрих. В довершение всего мой муж Ален Боске как раз заканчивал работу над книгой «Любовь по телефону», рассказывавшей о его уникальной дружбе с Марлен. Чтобы издать эту книгу, теперь не обойтись без согласия Марии. Согласие она дала. И, пользуясь случаем, попросила его подготовить речь для погребальной церемонии. Семья выбрала для похорон кладбище при церкви Мадлен, «самой уродливой во всем Париже», как сказал Ален Боске. Но и чаще всего выбираемой для похорон знаменитостей. Семьи считают такой выбор свидетельством уважения, какое испытывают к своим умершим великим родственникам. По просьбе Марии Рива Алену Боске предстояло произнести речь во время мессы. Своего рода реквием. Вот что он должен был сказать:
«Мадам,
Этим утром
Вы невиннее ребенка,
Что играет и смеется звонко.
Марлен,
Ты молодеешь, как солнечный луч, В полдень нашедший росу зари.
/…/
Марлен
Ты —
Тайное благородство желания.
Мадам,
Это вы сделали так,
Что у времени между легендой и смертью
Нет времени, чтобы стать временем».
Увы! Кюре церкви Мадлен воспротивился этому! Он узнал, что на вопрос Марлен о Боге Боске ответил ей: «Бога нет».
Поэтому текст, совсем неинтересный, прочел никому не известный актер — уж во всяком случае, неизвестный Марлен!
Луи Бозон, старый друг Марлен, уже давно не ведущий ее дел, передал мне приглашение от Марии. Она сама пришла ко мне на улицу Лаборд, чтобы спросить, какого я мнения о перезахоронении в Берлине. А почему нет? В Берлине место у Марлен было бы намного почетнее, чем в Париже, где спят вечным сном столько звезд. Но поскольку Ален Боске не захотел лететь на самолете, а немцы отказались проводить у себя похоронную церемонию, то мы оставили ее на кладбище Мадлен.
По прошествии времени останки Марлен были перевезены в Берлин, где она и покоится по сей день.
А я так и живу, не найдя ответа на скорбный вопрос, возникший у меня одной: не предпочла ли Дитрих умереть по своей воле, только чтобы всегда жила легенда о Марлен?
На мой взгляд, в подтексте этого небольшого стихотворения заключена та самая мрачная красота, которую находят в фильмах с участием Марлен Дитрих, снятых после войны 1939–1945 годов: в финале «Печати зла», когда она парой коротких фраз подбадривает продажного полицейского Кинлэна, которого сыграл Орсон Уэллс; в ее последнем взгляде, каким завершается «Свидетель обвинения», когда полиция арестовывает ее как убийцу собственного мужа; или когда она судорожно хватает рукой телефонный аппарат, но так и не наберет номер, чтобы ответить на звонок Спенсера Трэси (кто видел, тот поймет, о каком фильме речь![3]). Или еще сцена, когда она погибает в «Знаменитом ранчо» (французское название — «Ангел проклятых»), заслонив своим телом любимого мужчину. Вот она, подлинная Марлен, умевшая защищать своих возлюбленных, женщина с душой и разумом, такой я ее знала, такой по-настоящему любила ее и такую память буду любить о ней до конца дней моих.