Вокруг великой больной поднялась великая суматоха. В спальню вошел и Петер, что никак не способствовало спокойствию его бабушки. Я же, выйдя, удивилась, как много народу набилось в гостиную: это все были служащие дома, которые иногда оказывали Марлен различные услуги. Потом Петер с врачом подняли Марлен, чтобы перенести ее с кровати на большое канапе в гостиной, волоча ее так, словно тащили тряпичную куклу; Марлен Дитрих, казалось, утратила всю свою мускульную силу. Чтобы уберечь ее от случайного падения, решили устроить перед канапе что-то вроде заграждения, придвинув мебель и нагромоздив много подушек. Она не понимала, зачем это делают, и позвала меня, прося ей объяснить. После этого она успокоилась.
В дни ее болезней я часто варила ей куриный суп или другие блюда, которые она ела без труда своим беззубым ртом. Жевать она не могла. Я подогрела бульон и поставила миску на маленький столик рядом с нею. Заплетающимся языком она попросила дать ей лекарства, купленные мною еще прежде. Я сперва показала их врачу, он кивнул головой. Это были снотворные. Не знаю до сих пор — а не в эту ли самую минуту она решила, что лучше умереть, чем покориться той судьбе, какой противилось все ее существо. Конечно, смерть для нее была лучше зависимости. А коль скоро — повторим это снова — все полтора десятка лет она занималась только творением своей легенды, одна лишь мысль, что ухаживать за ней и присутствовать при ее долгой агонии будут посторонние, должна была привести ее в ужас.
К вечеру того же дня у меня состоялась встреча с Петером и адвокатом Марлен, которого звали мэтр Кам. Он жил совсем недалеко от нас с Аленом Боске, на бульваре Мальзерб. Долго же нам пришлось ждать внука Марлен! Петер полагал, что мы все вместе пойдем в отделение мэрии по VIII округу, расположенное совсем недалеко, чтобы поговорить с начальником службы социальной помощи. Внук действительно хотел бы отдать бабушку в дом престарелых. В ее возрасте и при ее состоянии — напоминаю, ей был девяносто один год — она не могла обходиться без постоянной медицинской помощи, убеждал нас Петер. Нельзя сказать, что он был не прав. Требовалось еще и ее согласие, что, как мне казалось, было исключено. Она слишком обнищала, чтобы иметь возможность оплачивать надомную сиделку, которая была бы с ней неотлучно днем и ночью, и решение оставалось за нами. Да, но какое? Мария не хотела брать на себя такие хлопоты, и суждение, высказанное нашим не в меру деликатным Петером, исходило от нее: «Мы не для того появились на свет, чтобы ухаживать за Марлен Дитрих». Мне по контрасту вспомнилась принцесса Али Хаи, дочь Риты Хейворт, неустанно заботившаяся о матери и принявшая ее последний вздох. Не из таких была Мария! У Марлен никогда не хватило бы духу признаться дочери, что мысль жить у нее в Нью-Йорке ей очень нравилась. За год до описываемых событий я сама написала Марии об этом; ответ был ясен и предсказуем. Она ответила отказом под каким-то надуманным предлогом. Я не сказала об этом Марлен. Она и не подозревала, какие чувства испытывала к ней дочь. Мы начали переговоры со служащим из мэрии насчет дома престарелых. Скажу опять — Марлен Дитрих ничего не знала обо всем, что мы предпринимали. Она не давала на это никакого согласия, тем паче что сама о таком никогда и не беспокоилась, и не просила. Вдруг в этом захудалом кабинете раздался телефонный звонок. Это горничная, она хочет говорить с Петером! Отчего так срочно и откуда она узнала, где мы и даже в каком отделе? Загадка, непостижимая загадка. Но, как бы там ни было, она говорит:
— Ваша бабушка умерла.
— Что?
— Мадам Дитрих… Она только что умерла… Марлен умерла! Какой страшный удар!
Отмахнувшись от Петера, который неизвестно почему вдруг воспротивился, я, мэтр Кам и он тоже вернулись к Марлен; она, конечно, лежала там, вытянувшись на диване. Все было кончено. Слава отступила, подобно пересохшему морю, и осталось только мертвое тело той, что так верно служила ей. Ничего, кроме призрака старого цветка, чья плотская оболочка разделила судьбу, ожидающую всех смертных. Я почувствовала, как подступают слезы. Они не высохли до сих пор. Надо было что-то предпринимать. Петер попросил нас выйти; он хотел побыть с нею и закрыть ей глаза. Потом он позвонил матери в Америку и забронировал две комнаты в отеле напротив дома. Мне же нужно было поспешить к себе, чтобы приготовить обед для друзей. Твердо могу сказать, что уходила я только по необходимости, со смертельной тоской в душе. Назавтра я снова пришла на авеню Монтень — забрать свои вещи. Вдруг меня насторожила одна маленькая деталь, и я спросила у горничной: «А скажите… где все те лекарства, что я оставила на этом столике?»
Она ответила как обычно: «Я не знаю».
А вот я-то поняла все сразу.
«Почти сразу после вашего ухода, — прибавила горничная, — когда вы отправились в мэрию, пришли рабочие, чтобы унести кровать Марлен. Они так ее ворочали, словно Марлен уже не было! И уж конечно, ничего ей не объясняя. Она лежала на диване и слушала, как они насмехаются, что у нее дырявый матрас…»