Тракторист мирно спал, сивушная вонь висела над ним маленьким облачком.
– Почиваешь? – ласково спросил директор и резко, без замаха – по мордасам, по мордасам. – Молоко пей, первач не по тебе, скотина. – И еще, внахлест, сильнее и сильнее.
– Ты чего? Ты чего? – Вскинутые руки прикрыли лицо. – Я кого трогал?
– Тронь!
Тракторист стоял, пошатываясь.
– Иди к своей железяке и катись на ней прочь. Усек или повторить?
Тракторист решал – лезть в драку, завалиться спать или выполнить приказание.
– Ну! – шагнул ближе директор.
– Иду.
Удаляясь от вагончика, тракторист смелел, расправлял плечи. Мы б вам дали, кабы нас догнали…
Ли постоял, брезгливо кривя рот, затем подошел к окну, опустил раму. Запах зверинца осторожно заползал в тесную каморку – сначала соломенная прель, затем свежий навоз и наконец едкий дух хищников. Запах раскрывался, раскидывался невидимым фейерверком, беззвучным дивертисментом наступившего полудня.
– Кликни электрика и Бориса, – высунув голову в окно, распорядился Ли.
Зажимы-крокодильчики сновали по распущенному концу кабеля, привередливо пробуя на кус жилку за жилкой.
– Пес его знает. – Витек пощелкал переключателем авометра. – Аппаратура нужна, осциллограф.
– Наверное, высоковольтный кабель. – Борис ковырял лопатой, выкапывая новый отрезок.
– Не думаю. Сомнительно – насчет высоковольтного. Тут дюжины проводов, у каждого сечение миллиметров двадцать по площади, а изоляция между проводками – пшик. Скорее, связь.
– Почему же никто не трясет нас, не заявляется?
– Заявятся. Потому Сансаныч и спешит разведать. Удумал он здорово, если кабель ничей или хозяева припозднятся, неплохую деньгу наварить можно. Медь и свинец в цене, товар валютный.
Борис счистил каучук. На свинцовой рубашке выдавлено отчетливо – треугольник с латинской буквой «F» внутри, а рядом – «1927 г.».
– Я ж говорю, сейчас таких не делают. – Витек вернулся к авометру. Стрелка едва дрожала у самого нуля. – Блуждающие токи, меньше микроампера, пустяк.
– Думаешь, много его, кабеля?
– От Москвы до самых до окраин. Старая линия, довоенная, может, давно забытая. Копай, а мне пора, другую службу делать. Лиха, директорша, на телефон жалуется. Жужжит, говорит. Я не слышу, главмех не слышит, а у нее жужжит. Пчелка в голову залетела. Но хлебушек отрабатывать надо, пройдусь вдоль линии, вдруг что-где-когда и найду. – Витек сложил прибор.
Борис упрямо вкапывался в землю. Валюта позарез нужна. Вот она, рядом, в земле, рыть надо глубже – на штык. На два. На три.
Час спустя он выбрался из шурфа. Кабель, изогнувшись петлей, уходил вниз почти отвесно. Лопатой не взять, техника потребна. Директор позаботится, если захочет.
Есть время в город смотаться, в библиотеку. Обещал. И все-таки кого и с кем он связывал, кабель из центра Земли?
Зооцирковское мороженое, мягкое и подтаявшее, норовило сбежать из стаканчика и, как не спеши, белый ручей пробежал по ладони на предплечье обрываясь водопадом. Мороженопадом.
– Сладкое. – Языком пройдя по следу, Ванек сократил убыток.
Попугай за сеткой закричал, зачастил неразборчиво. Завидует. Фигушки ему.
– Облизнись. – Отец загрустил. Домой пора, пожалуй.
– Моментальная фотография! Ваш ребенок – на корабле пустыни Синдбаде-мореходе! Зачем ждать, если есть моментальная фотография! – выкрикивал фотограф у площадки с верблюдом.
– Почему моментальная? – На руке не осталось ни капли мороженого.
– Щелк, и сразу готово, – отвернулся отец от стенда с красивыми цветными карточками.
– Давай щелкнемся. Маме покажем.
– В другой раз.
– В другой? А когда?
– Когда-нибудь. Завод снова откроют, зарплату дадут, и щелкнемся. – Отец запустил руки в карманы, сгорбился. Все, теперь до ночи вздыхать будет.
Они двинулись к выходу, прощаясь у каждой клетки.
– Видишь, Ванек, какой грустный мишка? Прямо плачет.
Медведь и в самом деле моляще смотрел на них, стоя у решетки на задних лапах.
– Есть хочет?
– Еда – не все даже для зверя, Ванек. Я его понимаю. – Он стер слезу и потом, когда они ехали назад, все всхлипывал, мял сыну руку и молчал. Ничего, мамка супу принесет, бла-го-тво-ри-тель-но-го, поедим, повеселеет.
– Приехали, папа, нам пересаживаться.
Отец раскис, не хотел вставать с изрезанного клеенчатого сиденья, трамвай завернул на кольцо, в отстой, а Ванек тянул и тянул отца за руку, упираясь ногами в пол, зная, что никто не придет, не поможет, отец не подавался и только повторял и повторял:
– А я, Ванек, ведь там остался. В клетке.
Телекамера смотрела глазом вокзального слепого: видит, не видит – поди проверь.
Главмех Некрасов нажал кнопку звонка. «Легалон», малое предприятие с большими толстыми дверьми. Особнячок неплохой, но обшарпанный. На косметику не тратятся, зато решетки на окнах приличные.
Он позвонил еще раз.
– Кого надо? – Жестяной дребезжащий голос неласков, не люб.
– По делу. Из зооцирка, – ответил Некрасов в переговорник и провел по бедрам влажными ладонями. Дождичку бы прохладного, дождичку!
Дверь действительно оказалась толстой, массивной, за ней и вторая решетчатая.
Кучеряво.
