Служебные вагончики были особенно приметны: художник почему-то украсил их динозаврами, уместившимися в юрских ландшафтах лишь благодаря итальянцам. Ах, перспектива…
Он поднялся по откидной лесенке к техникам:
– Можно копать!
– А Леонида Сергеевича нет! В гараж поехали.
– Тракторист готов?
– Готов-то готов, даже слишком. – Витек улыбнулся интригующе. – Глядите!
Спозаранку успевший принять тракторист-экскаваторщик завалился в угол и мирно, тихонечко посвистывал.
– Поднять нет никакой возможности, – разъяснил Витек.
Сам он, по собственному определению, «питием живущий», всегда сохранял «рабочую классовую сноровку» и теперь гордился своим превосходством.
– Ты проводку третьего прожектора отладил?
– Нет, с этим цацкался.
– С ним жена его пусть цацкается, а ты на работе.
– Понял, Александр Александрович. – Электрик суетливо подхватил чемоданчик. – Уно моменто!
Сделает. Иначе давно бы вылетел. А вот этот… Ли с сомнением посмотрел на спящего. Кого держат… Одно слово – чумазый. Ладно, директорами не рождаются, выкопает сам, канава – мелочь, нервы успокоит. Переодеться лишь нужно да посмотреть, какое сено нынче подвезли. Свой глазок – смотрок.
Палец, измазанный бурой кашей, завис над листом бумаги.
Капля бухла, разрасталась и наконец оторвалась. Едва успев вытянуться в коротком полете, она, попав на промокашку, расплылась блеклым пятном-кокардой.
Зоотехник подождал. Нет, вторая капля так и не собралась.
– Три буханки черствого, недельного хлеба, литр простокваши, полстакана подсолнечного масла… – затараторила Лена.
– Вполне удовлетворительно, – прервал ее зоотехник, обтирая палец тряпочкой. – Скажи Борису, пусть быстренько отнесет в изолятор медвежонку, и чтобы больше не путал, кабанчика чужой едой не прикармливал.
– Он и не прикармливал. Случайно вышло.
– Повезло, Леночка, твоим любимцем мог и слон стать, тогда худо. А кабанчик что, кабанчик зверюшка некрупная, покуда месячный.
Затертое, замызганное сиденье манило не больше парикмахерского стула. Ли подавил желание плюнуть и ждать протрезвления «специалиста». Всех ждать – век прозябать. На витаминном заводе четвертый месяц ждут, кто их после хлопка восстанавливать будет.
Он тронул рычаги. Года три, как не доводилось копать, все больше командовал. Полезно переключиться с рукосуйской работы на спиногнутную, не дает воспоминаниям розоветь.
Трактор дернулся и, смирясь, поехал. Рукосуй, ха!
– Директорша у себя? – Главный механик остановился у лестницы: плотник перегородил путь, прилаживая отломанную ступеньку.
– Директорша?
– Ну!
– Какая директорша? – Плотник серьезно смотрел на механика.
– Валентина Семеновна. – Главмех старался не раздражаться. Ушибленный мужичок, что взять с убогого?
– Она главный бухгалтер, Леонид Сергеевич, а директор у нас товарищ Ли Александр Александрович.
– Так у себя она?
– Кто? Валентина Семеновна? Да, она и велела поправить лестницу. А директора нет, директор…
– Ленчик! – Женщина раскрыла дверь. – Наконец! Как с машиной?
– Завтра в лучшем виде обещали. – Главмех смотрел в сторону, чтобы не задирать голову. Владычица! Если объективно, она директорша и есть. Не потому, что жена директора, даже не потому, что деньги через нее идут, а – есть в ней желание всех вокруг за навоз держать. Откуда и взялось…
– Завтра поздно. – Директорша спускалась, не замечая плотника, а трудно было не заметить, идти пришлось бочком, у самых перил. И плотник, обойденный вниманием, не утерпел, встрял:
– Готово, Валентина Семеновна!
– Готово? – чуть не споткнулась директорша.
– Починил. – Он притопнул, показывая работу.
– Хорошо, ты работай, работай…
– А директор сказал, как кончу – к нему идти.
– Так иди, передай, нужен он, бумаги подписать. – И, не понижая голоса, пожаловалась главмеху: – Удружил собес, повесил на шею. Социальная реабилитация! Дурдом по нем плачет. Как начнет про деревню рассказывать, где атомную войну пересидел, уши сохнут.
Механик пожал плечами:
– Не буйный, работящий, переделывать за ним не приходится. Но точно, тронутый.
– Вычистил? – Лавлинский придирчиво осмотрел клетку.
Нюрка равнодушно отвернулась, зевая во всю пасть.
– Три с минусом, нет, с двумя минусами, и то по случаю грядущего рождества честного, славного пророка, предтечи и крестителя господня Иоанна. Вдругорядь – шалишь, Борис.
Борис прикрыл ведро крышкой. Резкий, едкий запах все равно остался, он был повсюду, и больше всего – в собственных волосах, одежде. А Лавлинскому, похоже, безразлично.
– Папа, папа, почему львица такая маленькая? Ребенок? – Девочка едва выше загородки, привстала на цыпочки, показывая пальцем на Нюрку.
– Неприлично тыкать пальцем. – Папа присмотрелся к табличке. – Это вполне взрослое животное, пума.
– Голодная, бедненькая, оттого и не выросла. – Девочка достала из кармана платья конфету. – Дядя, передайте, пожалуйста, пуме, пусть кушает.
– Пумы конфет не едят, – попытался отвести руку девочки папа.
– Тогда я ее обезьянам дам. Обезьяны ведь все любят сладкое!
