– К кому? – Хмурый парень на пороге, чавкая жвачкой, осмотрел Некрасова. Тугие джинсы, майка. Налегке.
– Начальник ваш нужен.
– А ты ему?
– Я договаривался, звонил.
– Жди. – Дверь прикрылась.
Главмех прошелся по двору. Соток шесть. Гараж на три бокса, пара вдребезги разбитых клумб. Забор неплохой, каменный, высокий.
Он подошел было к чугунной скамейке, но опять показался парень:
– Заходи.
Изнутри особняк был под стать фасаду, недурной, но запущенный. Много закрытых дверей без табличек, за одной – невнятные голоса, за остальными – тишина; много окурков на подоконниках, и не было ни цветов в горшках, ни бормотания радио, ни треска пишмашинок. Мужская фирма «Легалон. Юридические услуги и консультации».
– Наверх, – буркнул провожатый.
Второй этаж просторнее, вольготней. Парень постучал в желтую двустворчатую дверь, пропустил вперед Некрасова. Комната небольшая, вполовину – стол с деловой электроникой. Пыль в глаза. Из другой двери, маленькой, неприметной, показался хозяин.
– Каким ветром в наши края? – Вошедший кивком отпустил некрасовского конвоира, сел в кресло – на стальной ножке. В офисе все должно быть.
Главмех оглянулся. И захоти сесть – не на что. Разве что на собственное сиденье. Все мое ношу с собою.
– Ваша организация, э-э… курирует зооцирк.
– Курирует? – Хозяин поднял бровь – широкую, брежневскую. Какого мужика забывать стали.
– Дело не в слове. Я просто хочу сообщить, что доходы зооцирка скоро возрастут. Крупно.
– Входную плату повысите? – Углы рта опустились презрительно. – И это – ваше дело?
– Я сказал – крупно. – В висках застучало, ладони стали сырее прежнего.
– Кру-упно, – попробовал слово на вкус хозяин. – Каким чудом?
– Сегодня пришла бумага. Соглашение с немецкой фирмой. Та берется практически даром лечить в своей ветеринарной клинике зооцирковских зверей.
– Ну и что?
– Лет пятнадцать назад лондонский зоопарк предлагал за пару уссурийских тигров сорок тысяч фунтов стерлингов. Сделка не состоялась, звери на учете поштучно, плюс у советских была собственная гордость. Сейчас их цена просто запредельная.
– Так. – Хозяин оживился.
– Другие животные тоже не грошовые. Туркменский гепард, ирбис, да мало ли кто сто́ят дорого, уникальные виды. Наш зооцирк посылает зверя «на лечение», а там его подменят. Уссурийца на бенгальца, таможня не разберет. В крайнем случае скажут, мол, умерла зверюшка, медицина оказалась бессильной. А посылать туда зверей, вы понимаете, будут не даром.
– Так, – повторил хозяин. Затакал, глухарь. – И все это организовала ваша лавочка?
– В Москве провернуть сложнее, каждый зверь на контроле, глаз много. Нужен перевалочный пункт. А мы зооцирк передвижной, ревизорам лишь бы по головам сошлось, специалисты халявы. В перспективе мы собираемся здесь осесть, если дела пойдут нормально.
– Интересно, а зачем вы мне это рассказываете?
– Начистоту – потому, что я сбоку. Ли с Лихой хотят сами все хапнуть, Ну, может, крохи зоотехнику перепадут. Остальным – от винта. Я приглядывался, прислушивался, оттого и в курсе.
– Сам не гам и другому не дам?
– Почему – не дам? Я к вам пришел.
– На долю рассчитываешь?
– Дадите – хорошо, я отработаю, буду держать в курсе – куда, кому и за сколько. Нет – не надо. Раньше в райком жаловались, ну а теперь…
Хозяин расхохотался:
– Здо́рово! Получается, мы теперь вместо райкома! – И успокоясь: – А ты вредный!
– Вредный, – согласился Некрасов.
– За вредность молоко полагается и пенсия досрочная. Ладно, мы помозгуем.
Парень из-за спины позвал:
– Пошли.
И когда появиться успел?
У выхода добавил:
– В другой раз говори – к президенту пришел.
Дверь захлопнулась. Главмех покинул двор, сел в машину. Опасливо живут, строго. Такая нынче малина уродилась.
Школярская, в три книги, стопка, перевязанная шпагатом, – добыча вечернего набега на город. И то шпагат свой, зооцирковский.
Миновав «берлогу», Борис остановился у чешского вагончика. Свет в окне, едва заметный сейчас, выдавал: хозяева дома – дома.
– Уймись, непоседа. – Голосок за дверью выговаривал строго, но справедливо, шуршание и возня прекратились.
Он постучал.
– Ты, Бориска? А у нас Мурка бузит. – Лена стояла у большой картонной коробки. – Родить сумела, а кормить не хочет. Удрать все норовит.
– Воспитываешь?
– Хоть на цепь сажай.
– Я учебники принес, что просила.
– Спасибо, Бориска. Настоящий друг. На стул положи. Видишь, Мурка, мне в институт поступать, а ты отвлекаешь.
Из коробки показалась круглая голова.
– Опять. – Лена вздохнула, махнула рукой. – Ну тебя. В силу вступает естественный отбор, а я умываю руки, пью чай и сажусь за книжки. Хочешь чаю, Бориска?
– Посмотри, то ли взял.
Кошка выбралась из коробки и теперь вынюхивала что-то из щели в полу.
– Узел не развязывается.
Борис развязал.
– Чижонок, Тропинин, Вилли. А Матюшкин, биология?
– Не было в библиотеке. Может быть, завтра.
Стук, дробный, деревянный, рассыпался по вагону. Кошка прыгала высоко, изворачивалась в воздухе и громко падала на пол. Гладкая, невзрачная, сейчас она вспушилась, стала другой. Сильной и большой. На миг она замерла, выгнув дугой спину, и – прыгнула опять.
