– Нет, девочка. – Лавлинский подошел к барьеру. – Нельзя им конфет. Мы зверей кормим хорошо, смотри, какие они красивые, мохнатые. От конфет у них животы заболят, разладятся. Ты ее сама съешь, конфету.
– Я не жадная! – гордо ответила девочка.
– Тогда дай Борису, он растет, ему полезно.
– Он вправду растет? Да он больше вас!
– Кормят добрые посетители зооцирка, вот и вырос. А будет еще выше.
– Как жирафа? – Девочка восхищенно смотрела на Бориса. – Ты по-настоящему растешь?
– Немножко. – Борис взял конфету. Полезно поощрять души прекрасные порывы. И конфета, «Мишка клешеногий», косолапый то есть, судьбой предназначена ученику служителя по работе с животными.
– Пойдем, пора, надо всех зверей посмотреть. – Папа нахмурился, взял девочку за руку. Конфетки жалко. Обезьяне, небось, не пожалел бы.
– Дипломатия. – Лавлинский мигнул ученику. – И животное цело, и ты сыт. А вообще, учти, не давать кормить зверей – твоя обязанность номер один. Над каждой клеткой выписана: «Кормить зверей воспрещается!»
– Что ж плохого? Пусть ели бы, на кормах экономия.
– В прошлом году мы бурого медведя потеряли. Какой-то подонок битого стекла в булку напихал и угостил мишку. Рацион строгий, не всяк кусок впрок.
Они шли вдоль клеток, а зеваки по ту сторону барьера смотрели на них по-разному: дети – с восхищением и завистью, взрослые – снисходительно. Униформа, распоряжение директора, армейская, полевая, шла и двухметровому Борису, и Лавлинскому, тот пониже, но тоже за сто восемьдесят; казалось, суровый офицер-десантник выгуливает зеленого первогодка. Некоторым образом, так и было, старший смотритель по работе с животными наставлял, распекал и школил своего ученика всякий раз, когда выпадала свободная минута. Часа по четыре в день. Или по пять. Как повезет.
Дребезжащий жалобно и безнадежно, словно причитающий в магазине пенсионер, трамвай разве что не скакал на стыке рельсов.
– Мы едем, едем, едем, – затянул отец, но, не перекричав шум, конфузливо смолк.
Сын отвернулся, уставился в окно. Будто не трамвай, а поезд, маленький такой поезд на двоих. И будто они в тайге по забытому пути едут, как в телевизоре, – он прильнул к стеклу, мутному, в пятнах грязных капель, пытаясь углядеть просеку, ведущую к мертвому озеру, в котором смелый телевизорный генерал купал своих детей.
– Мы красные кавалеристы, и про нас!
Отец не отступится. Раз про кавалеристов начал, еще не скоро грустным станет.
– Пускай пожар кругом!
Громко, все оглядываются. Наверное, думают, от веселья поет отец. От веселья… Под ногами громко застучало, аж в зубах отозвалось, – трамвай начал тормозить.
– И вся-то наша жизнь… – Голос пресекся, как всегда на этом месте.
– Нам пора. – Растопыренной пятерней отец провел по волосам сына и, угадав момент, встал, когда качнуло вперед, к выходу.
– Остановка по требованию батьки Махно. – Он отвел сына в сторону, пережидая, пока остальные – три семейные пары с общей кущей сопливых, неразличимых малявок – прошли вперед.
– Кто такой Махно? – Трамвай покатил дальше, оставляя их одних.
– Волосатик. Злобный волосатый мужик.
– А его батька?
– Он сам себе батька, батька Махно. – Отец застегнул молнию брюк. – Не хочешь? Там негде будет.
– Не-а.
– Тогда в путь.
Натоптанная дорожка вела к пустырю.
– А почему тут нет домов?
– Разве? А наш? Не видишь?
– Не-а. Шутишь.
– Как же. Именно здесь наш дом, не построенный только. Как построят – получим квартиру, отдельную, на троих.
– На самом верхнем этаже, на лифте кататься.
– Можно и на верхнем.
– В садик далеко ездить.
– Ничего, к тому времени в школу пойдешь. Или прямо в институт политехнический, что за витаминным заводом.
– Он совсем-cовсем в поле?
– Кто?
– Институт технический.
– В поле, но город до него дорастет, дома сплошь, как доминошки, будут. Видишь, трамвай проложили, очередь за нашим домом, факт.
Они шли рука об руку и болтали обо всем – о новой квартире, им дадут, а соседям ни в жизнь, о вечно мокром садиковском Женьке, о велосипеде. Мимо по полевой дороге проехал автобус, уточкой кренясь на ухабах.
– Быстрее, быстрее, – заспешил отец, и они таки успели, подошли ко входу раньше приехавших экскурсантов. Деревенские, сразу видно – сходят с автобуса боком, а толстая тетка и совсем задом наперед. Что им ехать, лошади у них, поди, есть, коровы, свиньи, хоть каждый день до упаду смотри, нет же, приперлись.
Вертушка, скрипнув, провернулась, впуская внутрь.
Не пухом, не пухом, земля падала тяжело, мертво. Глина, не песочек. Мотор рокотал бодро, весело, энергично, превозмогая глиняный слой. Ли опустил ковш ниже, стараясь учерпнуть побольше, с походом, и тут почувствовал – зацепило. Рыбацкое счастье: закинуть уловистую блесну на чистое, жорное место и непременно отыскать корягу.
Не успел он послать ковш назад, как подземная коряга не выдержала, лопнула, молниевый свет на миг озарил затопленный солнцем пустырь, превратив его в негатив, желтые фургоны стали темно-фиолетовыми, а нарисованные динозавры недоуменно повернули головы, пытаясь понять, что за треск и хлюп кругом, неужто неосторожный собрат провалился в асфальтовую ловушку?
