– Прибыли два представителя марсианской станции Берд, познакомились с городом, посетили Научный корпус, провели совместный эксперимент, определение напряженности поля перемещения, и в тот же день отбыли назад, – монотонно, механически сообщал Семеняко. Говорящая машина к вашим услугам. – В непосредственном разговорном контакте в Научном корпусе были задействованы двое: директор Леонидов и я, в постановке эксперимента с российской стороны участвовали те же. Отчет о встрече передан в соответствующие инстанции, замечаний не последовало.
– Чего только в этих инстанциях не случается. А как, каким путем оказались здесь англичане?
– Сначала со станции Берд их переместили через Гринвич и релейную цепь в Пулково, а уж из Пулково – сюда. И возвращались они так же.
– А напрямую? Возможно перемещение напрямую?
– Исключено. Во-первых, станция Берд от нас в трехстах верстах, понадобилось бы полдюжины ретрансляторов. И во-вторых, наши и бердовские передатчики работают в зеркальном режиме – мы возвращаем на Землю ровно столько массы, сколько она посылает нам. Собственной мощности не хватит на посылку и кошки.
– «Сколько в одном месте прибудет, столько в другом тут же убавится», – процитировал Шаров слова основоположника наук. Вернее, прочитал – они бронзовыми буквами выведены были под портретом Михайлы Васильевича.
– Совершенно верно.
– Насколько я помню, намечался ответный визит?
– Намечался. Но в настоящее время никакой подготовки не ведется.
– Да, да… – Шаров знал почему. И каждый знал. Год назад Россия пыталась подружиться с Англией против Германии, но сейчас английская оттепель кончилась, вернулись морозы. Оймяконские.
– А письма? Вы… или академик Леонидов? Не обмениваетесь ли письмами с англичанами? – сказал, понимая, что несет чушь.
– Ну какие письма, капитан, – вдруг озлился Семеняко. – Я из дому, от жены три года вестей не имею. Мы – и письма в Англию! Без права переписки, понимаете? Без права!
– Вы успокойтесь. – Шарову Семеняко не понравился с самого начала, но сейчас на мгновение стало жаль магистра. Жалельщик нашелся. Работу работай, тогда и жалеть времени не станет. Уяснил? Так точно, ваше-ство! Я страсть какой умный!
– Простите. – Товарищ директора по науке взял себя в руки. – Что-то я не того наговорил.
– Ничего страшного. Значит, утечка сведений отсюда исключается?
– Во всяком случае, я не представляю такой возможности. А что, имеет место?
– Имеет. Только это секрет.
– Понимаю… – Семеняко посмотрел на санитарного ответственного.
– Он допущен, – успокоил магистра Шаров. Бо-ольшой такой секрет, секрет на весь свет.
– Если вы хотите видеть академика…
– Хочу? Это моя обязанность, все, что я делаю здесь, – обязанность. Здесь и в любом ином месте.
– Тогда позвольте мне представить вас академику. Ваш провожатый… Академик иногда бывает резок.
– Я подожду вас в музее, – с готовностью согласился Кологривкин. – Он здесь, рядышком, в фойе конференц-зала.
Академик Шарова не узнал. Еще бы. Сколько лет прошло – пятнадцать? Нет, двадцать один. Не люблю арифметику. Слишком точная наука.
– Пополнение? На укрепление научных сил?
– Нет, – поспешил представить Шарова магистр.
– А… Департамент… Наукой заинтересовались?
– У нас всем интересуются.
– Широкий профиль? Похвально, похвально. Может быть, просветите старика, а то бьюсь-бьюсь который год, а до сути добраться не могу.
– К вашим услугам. Если вопрос мне по силам.
– По силам, по силам. Вы ведь доки. Так вот: почему Луна не из чугуна?
А он шутник, академик. И даже фрондер – вместо обязательного портрета Ломоносова повесил англичанина.
– Интересуетесь? Это сэр Исаак Ньютон. Не последний человек в мире науки, поверьте.
– Нисколько не сомневаюсь.
Портрет был неплох. Настоящий портрет, не олеография. И смотрел сэр Исаак с грустью – вот и ему пришлось хлебнуть Марса. Не думал, не гадал, и надо же… От сумы, тюрьмы и Марса никогда не зарекайся. Действует атмосфера кабинета. Раньше, двадцать лет назад, попасть в лабораторию Леонидова было мечтой любого студента, легенды о Леонидовских пятницах ходили самые невероятные. Сбылась мечта. Как всегда, не так и не тогда.
– Ну, капитан, что в вашем департаменте насчет Луны решили?
– Луны? А зачем ее из чугуна делать? Непрактично. Тяжелой Луне никак нельзя быть, оторвется от хрустального свода, двойной ущерб: в небе дырка и на Земле что-нибудь раздавит. Да и чугуна столько не отлили, на целую Луну. На месяц разве, и то на самый узенький.
– Удовлетворительно. С двумя минусами за избыточность аргументов. Что на этот раз заинтересовало ваш департамент?
– А мы всем интересуемся, кто знает, что в жизни пригодится. Позавчера перемещением, вчера русином, завтра, может быть, свойствами урана. – Шаров заметил, как улыбнулся сконфуженно Семеняко. Ничего, ничего, все может быть, и уран на что-нибудь да сгодится.
– Так чем могу служить?
– Пока не знаю, – честно ответил Шаров.
