После рождения сына в несчастливом для целого поколения мальчишек году она вышла на работу, буквально через два месяца после родов, доверив воспитание сына новой современной системе помощи матерям – детским яслям.
Сыну было несколько дней, когда Павел, слегка выпивший, пришёл домой и сказал:
– Слушай, Симка, мы постановили: сына назовём Ким (коммунистический интернационал молодёжи) или Рэм (революция, электрификация, машиностроение), или Нинел (в честь Владимира Ильича).
Серафима вздохнула. Она уже ласково шептала своему маленькому солнышку: «Гришенька", но спорить с Павлом в таком настроении было бесполезно, да и не очень хотелось. Ведь она – ещё молодой член партии, а Павел знает, что делает. Он опытный и везучий. Сколько раз поступал так, как считал нужным, и получал своё. Вспомнить только его недавнюю поездку в Берлин по делам Спортинтерна, или в Великобританию, когда он всего-то и должен был передать информацию одному товарищу, а получилась целая история с географией, когда он, по документам немец, вынужден был принять поручение в Берлин и отправиться туда вместо Москвы. Он всегда знает, как поступить правильнее. Давным-давно написал в анкете "из крестьян" и числился таковым, и никого не интересовало, откуда крестьянский сын в двадцать лет безукоризненно грамотен, свободно говорит по-немецки, общается с друзьями-интернационалистами на смеси нескольких европейских языков, и они его прекрасно понимают.
– Хорошо, Павлуша, пускай будет Рэм. Это ведь что-то из древней истории, да?
– И у меня для тебя подарок, – продолжил муж и выложил на стол какой-то документ.
–Что это?
–Это ордер на жилье. Мы переезжаем на следующей неделе на Тверскую. Нам дали хорошую светлую комнату в связи с рождением сына.
– Павлик, это замечательно, смотри, как тебя ценят.
Через три года, когда Сима родила девочку, история повторилась.
–Назовем её Нинель или Инесса, как хочешь, выбирай. И вот ордер на две комнаты в доме на углу Тверской и Мамоновского. Я выписал маму из Саратова, она старая уже, все дети поразъехались, Георгий последний. А ты сможешь за ней присмотреть. Слышь, Сима, что-то ты не очень рада, кажется. Тебя лишний рот смущает? Так мы оба работаем, прокормим.
– Да рада я, рада. А Инесса в честь товарища Арманд? Пусть уж Нинель. Просто она не спала сегодня, орала весь день. И мама письмо прислала, что Петр женится, я вроде тоже рада, но как-то на душе нехорошо, больно стремительно.
– А мы как, не стремительно? Может зубки или рано? И ты сама-то ешь? Молока достаточно?
Сима вспыхнула от его заботы. Переживает, беспокоится. Любит.
– Ну ты, Павлуш, женский угодник, все доча да доча, а Ремку только по попе.
– Мужика надо держать в строгости, Серафима, тогда из него будет толк.
Новая квартира Симу, уже привыкшую к столичной роскоши по сравнению с родными пенатами, просто ошеломила. Дом был таким же добротным и красивым, как и прежний, но квартира! Принадлежащая ранее известной советской поэтессе, расположена была в бельэтаже, с двумя входами: парадным и чёрным со двора в кухню, коридором, по которому можно ездить на велосипеде, с метровыми мраморными подоконниками, на которых полюбят сидеть её дети, высоченными потолками и наборным паркетом! Ну и с одним, как уж водится, туалетом на два десятка человек в конце коридора. Комнат было семь, одна маленькая для прислуги выходила на кухню с несколькими большими плитами и личными тумбочками и полочками жильцов.
Нелечке исполнилось три года, когда случилась настоящая беда. Она возилась на кухне, постоянно мешаясь под ногами, и соседка выплеснула на неё ковшик вскипевшего молока, снимая его с плиты. Серафима схватила орущую девчонку в охапку и выскочила на улицу. Ближайшие доктора были в Глазной больнице через дорогу, они сделали все, что нужно, но шрамы на груди останутся на всю жизнь. Эта больница станет символом их дома на большую часть Симиной жизни. Кто бы ни спрашивал, где живете, ответ «напротив Глазной» не требовал дальнейших объяснений. Совсем скоро, перед отъездом к новому месту Павлушиной работы, за ними закрепят их две большие смежные комнаты в этой замечательной квартире, оформят «бронь», и семье будет, куда вернуться.
Мы оставили Татьяну в уютном кресле первоклассного парохода, полную тревог и надежд перед новым поворотом в судьбе.
Из Саутгемптона, куда прибыл "Левиафан", они отправили контейнер с сундуками и чемоданами в Москву, а сами относительно налегке, сначала на пароме, а потом на поезде двинулись в СССР. Ещё из Англии Таня послала весточку семье. Поезд должен был следовать через Варшаву, и она мечтала, что кто-то из близких сможет добраться туда, чтобы повидаться. Но, наверное, не судьба. Они все двадцать минут стоянки протанцевали под станционными часами, но никто из родных не появился. Раздался колокол и, слегка переваливаясь, Татьяна поспешила к их международному вагону.
