Чуть дальше и саму Чипсайд перегородили группки игроков; тесно сбитые круги расползлись по мостовой, мужчины стояли на коленях, охраняя стопки монет и ассигнаций. Организаторы игр, все как на подбор крутые, с нехорошим прищуром глаз кокни, словно выкристаллизовавшиеся из лондонского смрада, выкрикивали на манер ярмарочных зазывал громко и хрипло:
– Шиллинг на кон! Кто ставит? Кто ставит, ребятки?
От этих группок то и дело доносились торжествующие возгласы выигравших и гневные стоны неудачников.
На каждого играющего приходилось по трое зрителей; ярмарочное увеселение, вонючий и преступный карнавал, но каждый забавляется, как умеет. Ни полиции, ни властей, ни элементарной порядочности. Мэллори протискивался сквозь возбуждённую, не очень густую толпу, настороженно поглядывая по сторонам и не снимая руки с рукоятки револьвера. В переулке двое в масках избивали ногами третьего, затем они освободили его от часов и бумажника. Дюжина зрителей воспринимала происходящее с весьма умеренным интересом.
Эти лондонцы, подумал Мэллори, подобны газу, облаку крохотных атомусов. Стоило только разорваться скрепляющим общество связям, и они попросту разлетелись, как абсолютно упругие сферы законов Бойля. Приличные в большинстве своём, если судить по платью, эти люди сейчас потеряли голову, низведённые хаосом до нравственной пустоты. Никто из них, думал Мэллори, никогда не сталкивался ни с чем даже отдалённо подобным происходящему. Они лишились разумных критериев для сравнения, превратились в марионеток слепого инстинкта.
Подобно дикарям шайенам, танцующим под дьявольскую дудку алкоголя, добропорядочные жители цивилизованного Лондона предались первобытному безумию. По всеобщему выражению изумлённого блаженства на сияющих лицах Мэлллори осознал, что эти люди наслаждаются, наслаждаются от всей души. Нечестивая, греховная свобода, свобода более полная, чем всё, о чём они могли когда-либо помыслить, доводила их до экстаза.
Священная стена Патерностер-роу пестрела аляповатыми, сырыми от не успевшего ещё подсохнуть клея афишами. Рекламы самого дешёвого и навязчивого сорта, какие мозолят глаза по всему Лондону: «МАГНЕТИЧЕСКИЕ ПИЛЮЛИ ОТ ГОЛОВНОЙ БОЛИ ПРОФЕССОРА РЕНБУРНА», «РУБЛЕНАЯ ТРЕСКА БИРДЗЛИ», «ТАРТАОЛИТИН МАККЕССОНА И РОББИНСА», «ЗУБНОЕ МЫЛО АРНИКА»… И несколько театральных афиш: «МАДАМ СКАПИЛЬОНИ В САВИЛЛ-ХАУСЕ НА ЛЕСТЕР-СКВЕР. ВОКСХОЛЛСКАЯ СИМФОНИЯ ДЛЯ ПАНМЕЛОДИУМА»… Спектакли, которым не суждено состояться, о чём, конечно же, знали и расклейщики – афиши были нашлёпаны вкривь и вкось, с безразличной поспешностью. Из-под сморщенных листов плохой бумаги белыми ручейками стекал клей – зрелище, непонятным образом раздражавшее Мэллори.
А среди этих будничных объявлений непринуждённо, словно по полному праву, раскинулся огромный, с попону размером, трёхчастный плакат машинной печати, тоже сморщившийся от поспешной расклейки. Даже краска на нём казалась ещё сырой.
Нечто безумное.
Мэллори застыл, поражённый грубой эксцентричностью триптиха. Он был отпечатан в три цвета – алый, чёрный и отвратительный серовато-розовый, казавшийся смесью двух предыдущих.
Алая женщина с повязкой на глазах – богиня правосудия? – в размытой алой тоге возносит алый меч с надписью «ЛУДД» над розовато-серыми головами двух очень грубо обрисованных фигур мужчины и женщины, изображённых по пояс, – короля и королевы? Лорда и леди Байрон? Алая богиня попирала середину огромной двуглавой змеи или чешуйчатого дракона, на чьём корчащемся теле было написано «МЕРИТОЛОРДСТВО». За спиной у алой женщины горизонт Лондона полыхал языками алого пламени, небо полнилось стилизованными завитками мрачных туч. В правом верхнем углу болтались на виселице трое мужчин, то ли священнослужители, то ли учёные, а в верхнем левом – нестройная колонна жестикулирующих уродцев, ведомая яркой хвостатой кометой, шествовала, размахивая флагами и якобинскими пиками, к какой-то неведомой цели.
И это ещё малая часть. Мэллори протёр слезящиеся глаза. Весь огромный прямоугольный лист кишел более мелкими фигурками, будто бильярдный стол – шарами. Вот миниатюрный бог ветров выдувает облако с надписью «МОР». Вот артиллерийский снаряд или бомба взрывается стилизованными угловатыми осколками, раскидывая во все стороны угольно-чёрных чертенят. Заваленный цветами гроб, поверх цветов лежит удавка. Голая женщина сидит на корточках у ног чудовища – прилично одетого джентльмена с головой рептилии. Крошечный, сложивший руки, как для молитвы, человечек в эполетах стоит под виселицей, крошечный палач в колпаке с прорезями для глаз и куртке с закатанными рукавами указывает ему на петлю… Клубы дымовых туч, наляпанные на изображение, как комки грязи, которые связывают всё воедино, как тесто – начинку пирога. А в самом низу был текст. Его заголовок, исполненный огромными расплывчатыми буквами машинного шрифта, гласил: «СЕМЬ ПРОКЛЯТИЙ ВАВИЛОНДОНСКОЙ БЛУДНИЦЫ».
