Машина различий полностью

По лицу метрдотеля скользнула тень беспокойства.

– Извините, сэр, но его…

– Благодарю вас, – ответил Олифант, – но я, кажется, вижу мистера Уэйкфилда.

Преследуемый по пятам метрдотелем, Олифант двинулся между столиков; обедающие поворачивались и провожали его взглядами.

– Эндрю, – сказал он, подойдя к столу Уэйкфилда, – как удачно, что вы здесь.

Уэйкфилд обедал в одиночестве. У него вдруг возникли временные трудности с глотанием.

– Мистер Уэйкфилд… – начал метрдотель.

– Мой друг присоединится ко мне, – прервал его Уэйкфилд. – Садитесь пожалуйста. Мы привлекаем внимание.

– Спасибо. – Олифант сел.

– Вы будете обедать, сэр? – осведомился метрдотель.

– Нет, благодарю вас.

Когда они остались одни, Уэйкфилд шумно вздохнул.

– Кой чёрт, Олифант. Я же ясно поставил условия.

– Вы не могли бы уточнить, Эндрю, что это вас так напугало?

– Разве это не очевидно?

– Что – очевидно?

– Лорд Гальтон спелся с вашим проклятым Эгремонтом. Он главный покровитель «Криминальной антропометрии». Всегда им был. Фактически её основатель. Может быть, вы не знаете, что он – кузен Чарльза Дарвина и имеет большое влияние в Палате лордов.

– Да. А заодно и в Королевском обществе, и в Географическом. Я прекрасно знаком с лордом Гальтоном, Эндрю. Он носится с идеей разводить людей, как герефордских коров.

Уэйкфилд положил нож и вилку.

– «Криминальная антропометрия» практически подмяла под себя Бюро. Можно считать, что теперь Центральное статистическое бюро находится под контролем Эгремонта.

Олифант молча смотрел, как верхние зубы Уэйкфилда нервно покусывают нижнюю губу.

– Я только что с Флит-стрит, – сказал он наконец. – Вам не кажется, Эндрю, что за последнее время уровень насилия в обществе, вернее сказать, уровень непризнанного насилия поднялся до высот совершенно необычайных? – Олифант извлёк из кармана «баллестер-молину» и положил её на стол. – Возьмём, для примера, этот револьвер. Его может получить в свои руки практически любой желающий. Испанское изобретение, франко-мексиканское производство. Как мне сообщили, некоторые из его деталей – пружины и прочая мелочь – делаются у нас в Британии и доступны на открытом рынке; в результате бывает довольно сложно разобраться, откуда конкретно поступает подобное оружие. Символично для нынешней нашей ситуации, как вы думаете?

Уэйкфилд побелел как полотно.

– Кажется, я расстроил вас, Эндрю. Вы уж меня извините.

– Они… они сотрут нас. – Голос Уэйкфилда срывался. – Мы перестанем существовать. Не останется ничего, доказывающего, что кто-то из нас вообще существовал. Ни корешка чека, ни закладной в Сити-банке, ни-че-го.

– Вот о том я и говорю.

– Да оставьте вы этот свой высокоморальный тон, – взорвался Уэйкфилд. – Разве не ваша компания всё это и затеяла? Исчезновение людей, уничтожение досье, стирание имён и индексов, события, подредактированные в угоду каким-то там целям… Нет, не вам говорить со мною в таком тоне.

Возразить было трудно. Олифант тронул револьвер на столе, встал и, не оглядываясь, вышел из зала.

– Прошу прощения, – обратился он в мраморном вестибюле к красноливрейному рассыльному, который выуживал окурки сигар с присыпанного песком дна мраморной урны, – не могли бы вы помочь мне найти контору управляющего?

– Легко, – с американской фамильярностью ответил лакей и повёл Олифанта по увешанному зеркалами и уставленному фикусами коридору.

Пятьдесят пять минут спустя, обойдя все помещения клуба, просмотрев фотографии ежегодных «взбрыкиваний» членов «Лэмбса»[146], написав кандидатское заявление и заплатив весьма солидный (не возвращаемый) вступительный взнос переводом со счёта в «Национальном кредите», Олифант дал набриолиненному управляющему фунтовую банкноту, пожал ему руку и изъявил желание покинуть клуб через самый незаметный чёрный ход.

Таковым ходом оказалась дверь из буфетной, которая – как он и надеялся – открывалась в узкий грязный проулок.

Через четверть часа он стоял у стойки переполненного трактира на Бедфорд-роуд, перечитывая текст телеграммы, которую некая Сибил Джерард отправила однажды Чарльзу Эгремонту, члену парламента, проживающему в Белгрейвии.

– Умерли мои мальчики, оба умерли, в Крыме этом проклятом, заболели и умерли, сквайр, вот и всё – телеграмму мне прислали, вот и всё.

Олифант спрятал бумагу в портсигар. Поглядел на мутное отражение своего лица в цинковой стойке. Поглядел на пустой стакан. Поглядел на женщину, замызганную пьянчужку с багровыми, покрытыми вековой патиной грязи щеками, на лохмотья, чей цвет не имел названия.

– Нет, – сказал он, – это не моя трагедия.

– Мой Роджер, – говорила женщина, – он так там и остался. И малыш Том тоже. И ни лоскутка не прислали, сквайр, ни одной долбаной тряпки.

Олифант дал ей монету. Женщина пробормотала нечто вроде благодарности и ушла вглубь зала.

Пожалуй, он достаточно запутал свой след. На какое-то время. Стряхнул хвост. На какое-то время. Пора искать кэб.

В туманной пещере огромного вокзала тысячи голосов смешивались воедино, составляющие элементы языка превращались в звуковой аналог тумана, однородного и непроницаемого.