Машина различий полностью

– Тео так и не пришёл. – Сибил опустила глаза. – Он всё хвастал, что нашёл игорный «Модус». Обычный для клакёров трёп, но у него это было как-то слишком уж серьёзно. Кто-то мог ему и поверить. Глупо было с его стороны…

– Он когда-нибудь говорил с вами о вычислительной машине «Великий Наполеон»?

– Об этом чудище? Да парижские клакёры, они все только о нём и говорят. Совсем ребята свихнулись!

– Французские власти полагают, что его испортил Теофиль Готье. Перфокартами Рэдли.

– Так, значит, Тео, он мёртв?

– Да, – кивнул после некоторой запинки Олифант. – Скорее всего.

– Звери проклятые. – Лицо Сибил мучительно искривилось. – Это кем же надо быть, чтобы сцапать человека и никому ничего не сказать, чтобы он исчез, как кролик в цилиндре фокусника, а все его близкие думали, беспокоились, страдали – и не могли ничего узнать. Это низко, подло!

Олифант не решался посмотреть ей в глаза.

– В этом Париже такое случается сплошь и рядом, – продолжала она. – Послушать только, о чём шутят клакёры… И Лондон, они говорят, ничем не лучше. И ещё они говорят, что это радикалы угробили Веллингтона. Что сапёры спелись с радикалами и прорыли туннель под этот ресторан, а потом главный сапёр своими собственными руками забивал порох и поджигал запалы… Ну а потом радикалы свалили вину на таких людей, как…

– Ваш отец. Да. Я знаю.

– И зная это, вы просите меня довериться вам. – В её взгляде был вызов и, быть может, давно похороненная гордость.

– Зная, что Чарльз Эгремонт предал вашего отца, Уолтера Джерарда, практически убил, что он предал также и вас, смешал с грязью в глазах общества. Да, я должен просить вас довериться мне. В обмен я предлагаю вам полное, окончательное и практически мгновенное уничтожение политической карьеры предавшего вас человека.

Сибил снова опустила глаза и задумалась.

– А вы сможете? – спросила она наконец.

– Это сделаю не я, а ваши показания. Я стану лишь инструментом их передачи.

– Нет, – покачала головой Сибил, – если я обвиню его публично, то тем самым подставлюсь. Вы же сами сказали, что Чарльз – не единственный, кого мне следует бояться. Я ведь была в «Гранде» той ночью, помните? А у мести длинные руки.

– Я не предлагаю вам обвинять его публично. Хватит и шантажа.

Глаза Сибил смотрели сквозь Олифанта, куда-то в далёкое прошлое.

– Они были очень близки, Чарльз и отец, или только так казалось… Возможно, если бы всё сложилось иначе…

– Эгремонт не в силах забыть о своём предательстве. Это зерно постоянного раздражения, вокруг которого формируется вся его порочная политика. Ваша телеграмма гальванизировала чувство вины – и ужас перед тем, что выйдут на свет его прошлые пролуддитские симпатии. Теперь он пытается укротить зверя, взяв себе в союзники политический террор. Но мы с вами его остановим.

В синих глазах появилось странное спокойствие.

– Мне хочется верить вам, мистер Олифант.

– Я обеспечу вам полную безопасность, – сказал Олифант, удивляясь глубине своего чувства. – Оставаясь во Франции, вы будете жить под защитой могущественных друзей, моих коллег, имперских агентов. Нас ожидает фиакр и стенографист, который запишет ваши показания.

В задней части кафе одышечно захрипел маленький пневматический панмелодиум. Обернувшись, Олифант поймал взгляд мушара Беро, который курил голландскую глиняную трубку в компании оживлённо чешущих языком кинотропистов.

– Мадам Турнашон, – сказал Олифант, поднимаясь, – могу я предложить вам руку?

– Она у вас уже зажила, да? – Сибил встала в шорохе кринолина.

– Совершенно, – ответил Олифант, вспоминая Эдо, полумрак, молниеносный удар самурайского меча. Он пытался утихомирить того парня стеком.

Сибил взяла Олифанта под руку, и он повёл её к выходу, осторожно огибая гризеток, поднятых на ноги машинной музыкой панмелодиума.

Навстречу им в кафе ворвалась девушка, её голые груди были вымазаны зелёным, с талии свисали угловатые куски медной фольги, похожие на листья финиковой пальмы, аппроксимированные кинотропом. За девушкой следовали двое парней, одетые – вернее сказать, раздетые – аналогичным образом; Олифант совершенно растерялся.

– Идёмте, – сказала Сибил, – неужели вы не понимаете, что это студенты-художники после бала? Здесь же – Монмартр, а художники, они умеют повеселиться.

Олифант лелеял надежду лично доставить Чарльзу Эгремонту текст показаний Сибил Джерард. Но по возвращении в Англию запущенный сифилис, симптомы которого доктор Макнил ошибочно диагностировал как «железнодорожный хребет», на время ограничил его активность. Под видом коммивояжёра из Эльзаса, родины месье Арсло, Олифант скрылся от мира в одной из брайтонских водолечебниц, чтобы поправить здоровье и разослать целый ряд телеграмм.

Новейшей модели «Зефир», арендованный в камдентаунском коммерческом гараже, позволил мистеру Мори Аринори добраться до Белгрейвии ровно к четырём часам дня – в точности к моменту, когда Чарльз Эгремонт отправлялся в парламент, где этому выдающемуся политику предстояло произнести крайне важную речь.