Время шло. Пустели балкончики — аристократия удалялась, устав от зрелищ. Но площадь оставалась многолюдной, только по-прежнему тихой. Дождь превратился в снег. До зимы оставалось всего ничего. Тьма любила зиму за холод — и искрящийся белый снег, Тьму тянуло ко всему белому. Прости, Тьма, в этот раз без меня. Все-таки закрыл глаза. Усталость брала свое. Боль выматывала. Сознание уплывало куда-то, в спасительный полумрак беспамятства. Начинало темнеть. Уже вечер? В предзимье смеркалось рано. Значит, сейчас где-то пять. Еще семь часов. Целая вечность.
Удалились затрийцы — они из знати продержались дольше всего. Постепенно пустела площадь. Оставались только самые стойкие. Настолько меня ненавидели? Или же… Что «или же», не додумал, мысль оборвалась. Мысли вообще напоминали какой-то клубок, из которого выбьется то черная нитка, то белая. То вообще все перепутается в немыслимый ворох.
Я начинал жалеть стражу. Им тоже вряд ли нравится здесь торчать по такой погоде. Что ж, мне везло, как всегда — и дождь, и снег. Теперь у нас с Лессой было куда больше общего — например, очень близкое знакомство с позорным столбом. Не думать о Лессе, а то хочется взвыть.
— Ваша светлость, держитесь.
Мне показалось, или палач обратился ко мне со словами ободрения? Покосился на него — тот не шевелился. Не хватало еще галлюцинаций, но, кажется, ими и не пахло. Значит, наяву. Как же я жалок! Меня жалеет даже палач. Кто бы рассказал раньше, плюнул бы в лицо. Может, действительно, не стоило возвращаться в Адиаполь? Зачем-то же Венден связался с Затрией. Сторговались бы на чем-то другом. Вряд ли затрийцам так сильно хочется воевать. Но, с другой стороны, лучше один я, чем миллионы мирных жителей. Так что, буду держаться, господин палач. Выбора все равно нет.
Одиннадцать ударов городских часов. Тела я уже не чувствовал, будто завис где-то между небом и землей. Опустевшая площадь казалась белой от снега. Но люди еще оставались, пусть и немного. Так любопытно, смогу ли сам спуститься с эшафота? Не надейтесь, смогу. Пока что…
Полночь. Палач освободил меня от колодок. Я пошатнулся — но устоял. Вернулась боль, но все воспринималось будто со стороны. Стало уже все равно. Снова скрип повозки. Тюремные коридоры я не помнил. Как очутился в камере — тоже. Единственный момент просветления — когда рядом появился лекарь. Ну да, я же должен дожить до седьмой ступени. Мазь воняла так, что подняла бы и мертвого. Если бы мы когда-нибудь увиделись с Лессой, я бы ей посоветовал перенять опыт. Что её травки? Вот запах, который сразу поставит на ноги. Кажется, мой смех напугал лекаря, потому что он как-то быстро исчез. А наручники так и не сняли… Твари. Трусы несчастные.
— Закрыл глаза. Поспать бы. Но вместо сна то проваливался в забытье, то возвращался обратно. Игра в кошки-мышки. Кажется, вот-вот усну — и нет. Здравствуйте, серые сырые стены, это снова вы. Но к утру все-таки удалось забыться. На этот раз во сне не было Лессы — только Тьма. Она тихо плакала.
— Не стоит, — сказал я ей. — Ты же сильная. Я умру, ты освободишься.
— Можно подумать, я хочу, чтобы ты умирал! — Она едва не бросилась на меня с кулаками. — Пожалуйста, Эдмонд, найди способ снять маску. Я вызволю тебя оттуда, и Виардани еще пожалеет…
— Вот именно. Виардани пожалеет. А я этого не хочу. Не вмешивайся! Я запрещаю.
— Ты так ничего и не понял. Бороться надо за себя.
— Ты боролась за себя — и проиграла. А я одержу победу. Хотя бы над самим собой.
— Глупый ты, глупый. — Тьма ластилась, словно кошка. Только от неё все равно шел холод. — Не сдавайся, хорошо? Мы выберемся.
— Ты — да. Я — сомневаюсь.
— Борись! Как тогда со мной. Ты победил меня. Разве не справишься с этими жалкими людишками?
Я молчал. А что мне было сказать? Что мне страшно? В этом я не признаюсь даже себе. Что боюсь умирать? Тоже не лучший вариант. Что жалею… Жалею, что оттолкнул единственную женщину, которая рискнула меня полюбить.
— Тьма…
— Да? — Она подняла голову.
— Если я умру, и ты обретешь свободу, пусть и неполную, присмотри за Лессой, хорошо? Её могут преследовать.
— Хорошо, — она склонила голову. — Обещаю.
— Спасибо.
Я проснулся, открыл глаза. Собственное тело казалось тяжелым, будто камень. Еще один день. Еще одна ступень. Ничего, осталось недолго.
Мы действительно почти не останавливались. Даже ели в экипаже, а на остановках пополняли запасы. Дни тянулись мучительно долго. Если бы не присутствие друзей, я бы сошла с ума. Виардани гудела и бурлила. Еще бы, арест канцлера никого не оставил равнодушным. Хорошо, что я из этих разговоров слышала мало. А по пути либо молчала, не слушая вопросы подруг, либо спала. Сон приносил утешение, потому что во сне Эд был рядом. Все изменила одна ночь.
