Двери срывались с петель, на потолках по штукатурке поползли трещины, меж досок паркета с быстротой раковых клеток разрастались плесень и грибки. Во всех деревянных деталях неожиданно возникали странные углубления, точь в точь как полости, которые каждый вечер выжигались в мозгу Объекта. Кое-где постоянно чувствовалась мерзкая вонь — словно запах давно немытого тела, которую не скрывает навязчивый аромат пудры и старых духов; в других местах воздух стал отвратительно затхлым и удушливым, будто пропитался взаимной ненавистью обитавших в этой части здания людей, начавших страдать от жестоких приступов тошноты и часто падавших в обморок. То тут, то там, в изгибах коридоров от ковриков шел пар, словно его источал какой-то подземный вулкан; некоторые уверяли, что проходя мимо, слышали, как он рокочет и бурлит у них под ногами. Ночью дом полнился другими звуками: пронзительными криками очнувшихся от кошмарного сна людей и тоскливыми завываниями, исходящими, по уверениям знатоков паранормальных явлений, от неприкаянных душ.
Дело в том, что одновременно с метаморфозами "Финландии" менялось сознание ее обитателей. Здесь царила такая же напряженная атмосфера, как в тюрьме накануне казни. Однако по мере того, как близился конец Эксперимента, все меньше жильцов покидало здание; люди выбирались из квартир только для того, чтобы пополнить запасы съестного. Теперь они каждое утро собирались в вестибюле и обсуждали происходящее. Поначалу это были осторожные, полные недомолвок и обычных банальностей разговоры: собеседники просто отмечали, что в доме "творится что-то непонятное", жаловались друг другу на то, что в последнее время чувствуют себя "как-то странно" или "не в своей тарелке". Замолкали и отводили взгляд, начинали говорить, но обрывали фразу. Некоторые пытались представить ситуацию в комическом свете; кто-то, чтобы укрепить свое мужество и сохранить здравый рассудок, намекал на отсутствие и того, и другого у соседей. Но атмосфера постепенно накалялась, непонятные явления множились, становились еще поразительнее, и их ханжеские личины и претенциозные маски спадали одна за другой, словно шелуха. Жильцы стали говорить друг с другом с истерической откровенностью людей, которых сблизила общая катастрофа.
Возникло множество объяснений происходящего. Одна дама решила, что приближается Судный День, и проводила время в молитвах. Другой жилец во всем обвинял Сатану, третий — самоучек-экстрасенсов, случайно устраивающих дикие вакханалии полтергейстов. Четвертый объявил, что причина в "алкоголизме" — оставалось неясным, как выяснить, страдает им само здание или его обитатели, разве что судить по автору этой теории. Собирались вызвать для совершения обряда экзорцизма святых отцов из Общества Исследования Паранормальных Явлений, либо свами, йогов, бонз или мусульманских марабутов, на тот случай, если бесчинствующие в доме бесы не относятся к сфере христианской религии. Предлагали даже посоветоваться с духом ныне покойного Шамана Берна, Архимандрита Архетипов: разве не он в своей последней работе "Уфология" предупредил мир, что скоро грядет великое обновление, которое следует ожидать, если точка преображения совместится с созвездием Водолея: "переломный момент", когда может произойти все что угодно?
Дальше разговоров дело не пошло. Обитатели "Финландии" объединились в какое-то зловещее сообщество, словно стали соучастниками тайного злодейства, и об этом страшном секрете не должен был узнать ни один чужак. Они не раз говорили между собой о том, что надо выбираться отсюда, и могли покинуть дом в любой момент — но никто не уехал. Их удерживало извращенное любопытство. Если в "Финландии" действительно начинался Конец Света, они гордились тем, что вошли в число избранных, которые удостоились чести лицезреть уникальное событие.
"Что бы здесь ни происходило, — заявил управдом, — главное — чтобы об этом не пронюхали газетчики".
Во снах им являлись странные белые объекты, состоящие из растекающейся полуразложившейся массы. Вскоре они стали замечать их и днем, в коридорах "Финландии". Ловили их краем глаза, а если осмеливались вглядеться попристальней, те исчезали. По крайней мере, становились невидимыми.
