По широкой лестнице спускалась пара - мужик в сером костюме... пиджачок-то какой... ишь, блин, вырядился... здоровый... рожу разъел... баба в красном платьишке... что за люди?
Не один Фаридка их приметил: никольские уже встретили, обступили, базарят...
А что базарить? И так все ясно. Мужик не наш. И баба - тоже чужая. У, козлы. Нет, ну а что она? Ишь ты, в красное вырядилась... фу ты, ну ты!.. как дать по башке. Что толку базарить. Мужик-то этот. Ишь, разожрался... Нет, ну а что он? Топырится... что на него смотреть? Раз - и квас. Такая хрень. Нет, ну а что.
Фаридка кое-как спрыгнул с ящика - ноги затекли, руки занемели... блин, и буквы-то, буквы не ломались... как он, гад, отколупал?.. Да хрен с ним... Тоже мне - золото... Теперь этого золота будет... вон Фитиль-то говорил унитазы делать... Пошатываясь, побрел к лестнице. Трубу волок, и она мерно взбрякивала на медных полосках, украшавших черный паркет. Устал. Ох, устал. Просто как во сне.
Во сне он иногда видел, что Федул снова вешает кошку. Кошка была рыжая, с темными подпалинами на боках. Федул веселый. Подманил ее куском колбасы. Тю-тю-тю, тю-тю-тю... вот тебе и тю-тю. Дикая, с помойки, - та не пошла бы. А эта из Клопова дома, с восьмого этажа. Дура. Ну и все. Подошла за колбаской, а Федул-то и накинь ей петлю на башку... Фаридка бы так не смог. Раз - и готово. Федул, он быстрый. Кошка - и та прозевала. Ну и что? Фр-р-р-р кубарем! - на веревке-то!.. На веревке-то не пофыркаешь. Ага. Упала, катается, лапами с башки скребет... Федул ее поводил-поводил, а потом на костыль-то и привязал. Где почтовые ящики висят. Ну и все. Она скреблась... да скользко по железу, когтям не зацепиться. Висит - и так вся потягивается... долго... вроде уже все... а потом опять... потягивается так... потя-я-я-ягивается...
Он шел к лестнице, будто во сне. Во сне-то ничего... проснешься темно... Федула вспомнишь. Федул друг ему был, его мамелюки два года назад затоптали в легашинской, суки. Сон - что? Проснешься - и нет его. Темно, вот и вся история. Оказывается, приснилось просто. Приснится же... Вспомнишь... потя-я-я-ягивается... на бок повернешься - и опять ухо давить... А сейчас? А сейчас он шел к лестнице, наяву шел, железку за собой волок, железка дыр-дыр-дыр по медным пластинкам... Наяву, да... и как-то томно ему было вроде как не проснуться... вроде как хочет проснуться - и никак. Потя-я-я-ягивается. Нет, ну а что она в красном?
Голопольск, пятница. Митинг
Мальчику было месяца три, и он лежал на руках у матери завернутый в одеяло. Сырой воздух сквозь тонкую байку холодил ноги, заставляя зябко поджимать пальцы, поэтому мальчик хмурился и пожевывал соску со строгим и даже непреклонным выражением маленького, с кулачок, личика. Он дремал, чувствуя сквозь сон, как то и дело некрасивое веснушчатое лицо матери склоняется над ним, источая тепло, и только это ощущение мешало ему проснуться и заплакать.
Мать не хотела его появления на свет, но теперь это было неважно. Действительно, поначалу она жалела о том, что время упущено по неопытности, и вся жизнь, которая прежде была свободной, оказалась изломанной и несчастной. Когда же срок перевалил за середину и живот начал расти, причиняя тяготы и неудобства, она забыла все, что не давало покою прежде, и на лицо ее легла печать счастливой отрешенности и даже бессмыслия.
Муж сердился, когда замечал это, и говорил, что она глупеет на глазах; на самом же деле она не глупела, просто время от времени накатывало такое чувство, по сравнению с которым все прочее можно было не брать в расчет вот она ни на что и не обращала внимания.
Муж вообще часто сердился, потому что собственная жизнь тоже казалась ему изломанной: жениться он не хотел, да струсил скандала, когда она не убереглась. Временами его раздражали и ее зеленые глаза, и рыжие волосы, и белая веснушчатая кожа, и толстые икры, и высокий голос, и те особые всхлипывания, что она издавала, смеясь; раздражал и живот, который жена выставляла с каждым днем все горделивее, - все это она замечала, и сначала боялась, а потом перестала, потому что и это тоже мало значило в сравнении с ее чувством.
Подошло время рожать, умиротворение и счастье стало уходить; и она родила, и ее чувство сконцентрировалось в комке кричащей плоти; и к этому комку она стала испытывать любовь.
Мальчик лежал, посапывая, и когда совсем было переваливал из сна в явь, начинал сердито жевать соску, а потом, когда лицо матери склонялось над ним и губы ее выговаривали ласковое "шу-шу-шу, шу-шу-шу", снова засыпал.
Он еще не мог и не хотел участвовать в собственной жизни. Он дремал, иногда улыбаясь теням и сполохам, плывушим перед глазами; когда его начинал беспокоить холод, просачивающийся к ногам, он поджимал пальчики и начинал сердито жевать соску; и тогда мать склонялась над ним и говорила "шу-шу-шу, шу-шу-шу"...
- Идемте, Александра Васильевна? - осторожно предложил Емельянченко.
