Вздрогнув, Твердунина отвела взгляд от веснушчатого лица молодой матери, стоявшей с ребенком на руках метрах в десяти от постамента и с выражением восторженного изумления следившей за тем, как из зеленого автобуса, подъехавшего вслед за тягачом, выбираются солдаты. Некоторые из них держали в руках медные, тускло сиявшие трубы.
Облака рябили, солнце силилось хоть краем глаза посмотреть на землю, и все вокруг - памятник, приземистое сооружение мавзолея, грузовики, трибуна, лица прохожих, замедляющих шаг или останавливающихся в сторонке, как та женщина с ребенком, чтобы поглазеть, - все вокруг было освещено белым, ртутного отлива светом.
- Сейчас, сейчас... Минутку.
Какое простое, круглое лицо!.. Сколько ей? Девятнадцать? Двадцать? Дурочка, она же еще ничегошеньки не знает!.. Ишь, как высматривает!
Твердунина сделала несколько тяжелых шагов и остановилась рядом.
- Сколько мальчику? - спросила она. - Это мальчик у вас или девочка?
- Мальчик, - кивнула женщина. - Федя. Три и десять дней ему...
- Три и десять... ну, большой уже, - усмехнулась Александра Васильевна. - Нужно что-нибудь? Ясли, например... Говорите, говорите, мне некогда... Что-нибудь вам нужно, спрашиваю?
Женщина оглянулась, словно ища помощи.
- Не бойтесь. Что вы молчите? Ну, как знаете... Если что-нибудь понадобится, приходите прямо ко мне. Скажете: Твердунина велела. Вас пропустят.
Женщина испуганно кивала, прижимая младенца.
Солдаты построились возле автобуса.
- Р-р-р-рясь! Ырна! - донеслось оттуда.
- Пойдемте, Олег Митрофанович, - сухо сказала Александра Васильевна и первой двинулась вперед, ступив на дощатый помост, брошенный в грязь возле дверей мавзолея.
Она чувствовала тяжесть в груди - такую, словно ей вскрыли грудную клетку, выскребли оттуда все трепещущее и живое, а вместо этого вложили несколько корявых кусков холодного чугуна... Нет, не такую тяжесть. Иную. Будто уже засыпали землей. Да. Землей... Как он мог? Может быть, Кандыба врет? А тогда откуда знает? Ведь в подробностях! в деталях!.. Мерзавец... мерзавец!.. как он мог?!
Вчерашний день, ночь, утро - все казалось сном, слишком стремительным и сумбурным, чтобы иметь что-нибудь общее с жизнью.
Мозг подсовывал факты, обвиняя его; душа лепетала и изворачивалась, ища ему оправданий. Это было так мучительно, что у нее сел голос.
- Ну, показывайте! - отрывисто сказала она, останавливаясь.
Бондарь повернулся и заговорил, пожимая плечами с таким видом, будто сам был экскурсантом.
- Сооружение в одном уровне... крыша плоская, наклон пятнадцать градусов...
- Да-а-а... - протянула Александра Васильевна.
Из дверного проема струился по бетону ручеек жидкой грязи.
- А двери почему не навесили? - сипло спросила она.
- Везут. Сварные, трехмиллиметрового железа.
Твердунина заглянула в проем.
Олег Митрофанович тупо изучал ее красивый затылок, покрытый пушистыми завитками, размышляя, что будет, когда Александра Васильевна насмотрится. Голый бетон... плиты бракованные... все не встык, враздрай... Сердце замерло, вдруг с цирковым аханьем перевернулось - и зачастило... А, черт с ним! - безразлично подумал он. - Билет на стол? Положу билет, гори все синим огнем... Какая разница? Не выйдет ничего с деревней... нельзя к Марфе... некуда спрятать Валерку... шестиосная платформа, и все. Может быть, кинуться ей в ноги?.. прямо здесь, в растворную грязь? Оставь мне сына!.. Что она скажет? Что она может сказать? Она посмотрит своим холодным жабьим взглядом... вы не вовремя с этим, скажет... возьмите себя в руки, скажет... каждый честный человек, скажет. И еще что-нибудь. Сейчас не время. Давайте, скажет, про мавзолей... А что, что мавзолей?! Ну он же не Аладдин, в конце концов, чтобы за ночь мавзолей, - нет у него джинна в лампе! Рабочие проявили героизм, чтобы хоть это, - он невольно зажмурился, - это убоище возвести... ночью, под дождем, за копейки сверхурочных... Что он может им заплатить? Ну, были, конечно, изысканы кое-какие средства для премиальных. И себе, и себе полсотни распорядился выписать... да!.. Что, он не человек? он тоже торчал всю ночь... мок... собачья жизнь, честное слово. А если она станет орать, - с неожиданным хладнокровием подумал он, - я ей сам все скажу. Все, что думаю! И пусть треснет от злости!
И, решив так, закаменел, - только сердце ухало и совершало кульбиты.
- Ну, хорошо, - безучастно сказала Александра Васильевна, распрямляясь. - Отгоняйте технику. Вон, уже с пуговичной подходят.
Точно, с Гумунистической валом повалил народ - с зонтами, в плащах; покачивались два мокрых транспаранта.
- Молодец Крысолобов, умеет организовать людей, - заметила Твердунина. - Учитесь, Олег Митрофанович, учитесь... Есть еще резервы.
Олег Митрофанович с тоской посмотрел на нее, повернулся и побрел, не разбирая дороги, к самосвалу.
- Отгоняй! - закричал он на ходу. - Отгоняй к чертовой матери!.. Петраков, кран давай! Давай кран ближе, говорю!..
От армейского автобуса собранно шагал офицер. Остановившись в трех шагах, он вскинул руку к козырьку фуражки, вытянулся и быстро нарубил отрывистые слова:
