- ...заключить, что идея Бога и само слово Бог является всего лишь обозначением и поименованием той части мира и той части законов его развития, о которых человек не может, но хочет иметь представление. Возвращаясь же к вопросу...
Шум устанавливаемых стаканов, хруст огурцов, хлюпанье и чавканье заглушили последующее, а еще через секунду все и вовсе загомонили хором, потому что вслед за хлопком входной двери на пороге комнаты появилась новая фигура.
- А что это у вас все нараспашку? - лукаво и весело спросила женщина и тут же сорвала с кудрявых черных волос покрывавший их цветастый платок. Была она худенькой, с мелкими чертами физиономии и мышиной мелкозубой же улыбкой, что, впрочем, не мешало ее лицу оставаться довольно смазливым. - Не поворуют вас тут всех?
- Лизка! - громко воскликнула Ира. - Ну-ка, быстренько!
И принялась усаживать ее за стол.
- Да я за солью, - жеманилась Лизка. - Что ты, Ирка! За солью же я на минуточку. Что же я вам стану портить!
Твердунин встал и, каменно пошатнувшись, галантно взял ее под локоток.
- Ой, да что ж это! - смеялась и лепетала Лизка, зыркая по сторонам подведенными зелеными глазками. - Куда ж вы меня тянете, мужчина! Вы же меня сломаете! Больно же! Вы меня еще ударьте!
- Больно? - удивился Твердунин и возразил, смеясь: - Нет, я никогда не бью нежного женского тела!..
А Ира мельком прильнула к ней и что-то шепнула.
- Эх, мороз, мороз! - пунцовея и совершая руками взмахи, похожие на те, какими дирижеры управляют большими оркестрами, что есть силы закричал вдруг Кирьян. - Не морозь меня-я-я-я-я!
- Не морозь коня-я-я-я! - отозвался Горюнов и тоже начал дирижировать. - Моего... черт... опять, что ли, коня?
- У меня жена-а-а-а! - лукаво заголосила Лизка, усаживаясь наконец рядом с Твердуниным и кокетливо поправляя юбку. - Ой, ревнивая-я-я-я-я!
- Ждет да ждет меня-я-я-я! - протянул, словно вынул кишку, Кирьян.
- Моего коня-я-я-я! - закончил Горюнов совершенно впопад.
- Отлично! - крикнул он затем. - Васька! Ну-ка, музыку нам сооруди!
Мальчик захлопал в ладоши и закричал "ура", торопливо поснимал с салфетки слоников, сорвал саму салфетку, поднял крышку радиолы, пощелкал - и что-то вдруг громко зашипело, и высокий мужской голос запел: "В парке Чаи-и-и-и-ир-р-р-распускаются р-р-ро-о-о-озы, в парке Чаи-и-и-и-ир наступает весна-а-а-а!.."
- Картошечки! - не уставала напоминать Ира. - Огурчиков!
- Позвольте! - сказал Твердунин. - На танец. Не желаете?
- Да где ж тут танцевать? Тут же негде! - сказала Лизка кокетливо, но потом расхохоталась и положила руки ему на плечи.
Твердунин широко улыбался, стесняясь смотреть ей в глаза. Они стали перетаптываться посреди комнаты на квадратном метре свободного пространства, стараясь не наступать друг другу на ноги. Твердунин держал ее за талию, чувствуя, что под блузкой есть еще какая-то одежда, какая-то скользкая ткань, - и почему-то именно это волновало его еще больше.
- Так сказать... хорошо танцуете, Лиза, - выдавил он. - Вообще, вы такая...
Лизка снова вдруг бесшумно расхохоталась, и тело ее внезапно ослабло настолько, что Твердунину стоило немалого труда удержать партнершу. Смеясь, она ткнулась лицом ему в шею, и, вся мягко подрагивая от этого обессиливающего смеха, стала сползать по нему, тесно прижимаясь и позволяя почувствовать все свои выпуклости и мягкоты.
- Ой, не смешите, - сказала она через несколько секунд, более или менее выправляясь.
Но стоило покрасневшему Твердунину буркнуть что-то о том, что он вовсе и не смешит, как Лизка снова затряслась и опять начала желеисто сползать, как будто теряя сознание.
Когда музыка смолкла, Твердунин только тяжело дышал и пошатывался и все никак не мог разжать рук, но в конце концов с сожалением отпустил, сел за стол и, счастливо ловя ее смеющийся взгляд, налил себе полный стаканчик.
- Давайте, Лиза! - сказал он. - Будемте, Лиза! Вы такая веселая!
Потом снова танцевали, шумели, пили. Когда Лизка вышла зачем-то в кухоньку, Твердунин побрел за ней, и там она снова смеялась, терпеливо отводя его руки, но время от времени позволяя все же коснуться груди, а потом неожиданно и кратко впилась в губы, и тут же, ловко вывернувшись, со смехом ускользнула. Ночь глубоко наползла на город, когда Игнатий Михайлович обнаружил, что стоит в прихожей, и Кирьян надевает на него плащ.
- А сапоги-то! - воскликнула Ира.
- Да, сапоги, - сказал Горюнов.
Он наклонился за сапогами, едва при этом не повалившись, и повесил их, связанные бечевкой за ушки, на шею Твердунину.
- М-м-м-му-у-у-у... - сказал Твердунин, озираясь, и наткнулся, наконец, взглядом на двоящееся Лизкино лицо. - Ты... иди...
Он хотел сказать "иди со мной, мы будем счастливы", но Лизка поняла его иначе, сделала шаг, сдвинула мешавшие ей сапоги и чмокнула в щеку, сказав:
- До свидания, Игнатий Михайлович.
