- Да верю я, верю! - плаксиво возразил Кирьян. - Верю, конечно! Кто ж не верит! Очевидная вещь. Тоже, конечно, наворочено... - осторожно добавил он. - Нет, ну не всему же верить-то, Михалыч? Или всему?
- Всему, - кивнул Твердунин, трогаясь.
- Ну да... а мне бабка рассказывала, что Виталин был пяти метров росту...
Твердунин снова засопел.
- И что левой рукой трактор поднимал... а когда враги гумунизма его заморили, то тело положили в хрустальный гроб и повесили в одной укромной пещере где-то за Нижневолоцком. И когда час пробьет, он проснется, встанет, выйдет на волю и наведет порядок, и тогда все пойдет гораздо лучше, и талоны будут отоваривать совершенно без задержек... да? Тоже, что ли?
- Ну, хрустальный не хрустальный... - проворчал Твердунин. - И пять не пять. Где это видано - пять. Пять - это уж слишком. Ну - три! Ну - три с половиной! Три семьдесят, в конце концов... А пять?.. м-м-м... не знаю. И что ты мне, вообще, бабкой своей голову морочишь! - неожиданно взъярился он. - Ты бабок-то меньше слушай! Надо к действительности критически. С пониманием. Есть научная теория гумунизма. Там точно сказано: выйдет за пределы края и победит во всем мире. Что непонятного?
- Да понятно все, чего там... я вот только про рельсы хотел, а ты...
- И, между прочим, все подтверждается. Как по писаному. Вон, в Маскаве уже началось и... Стой! - сказал вдруг Твердунин и, пошатнувшись, снова остановился - на этот раз так резко, что Кирьян ткнулся носом ему в воротник.
- Чего?
- Ты вот все трандычишь, - с осуждением сказал Игнатий Михайлович. Рельсы, рельсы!.. Рельсы тебя волнуют. Дурь одна в голове. А о деле не думаешь.
- О каком деле?
- О каком... Не знаешь?
- Не знаю.
- Вот придем мы сейчас к Горюнову... а?
- Ну, придем.
- А я к нему в первый раз... а?
- Ну, в первый.
- То-то и оно, что в первый.
- Ну и что?
- Не понимает, - хмыкнул Твердунин. - Простая вещь - а не понимает.
- Так а чего же мы тогда к станции поперлись? - обиженно спросил Кирьян.
- Это ты сказал - к станции! Вот и поперлись.
- Ну ты даешь, Михалыч, - Кирьян поежился, озираясь. - Теперь назад, что ли, тащиться?..
Потоптавшись, повернули назад и скоро вышли к площади.
- Вон, видишь, - показал Твердунин на четыре ярко горящие окна райкома. - Днюет и ночует. А ты, понимаешь, говоришь - балочки! Говоришь, понимаешь, - рельсы!..
Они поднялись по ступенькам и вошли в магазин. Минут через десять дверь снова раскрылась, и разгоряченный Твердунин в облаке пара, как из бани, вывалился на крыльцо.
- ...глупости-то болтать! - криком заканчивал он фразу. - И-и-и-ишь, вороны!..
Кирьян вышел следом. Двинулись направо - в сторону старого сада.
- Да уж, - бормотал Кирьян, качая головой и бережно придерживая оттопыренные карманы ватника. - Дела. Чего только в этих очередях не наслушаешься.
- Да ну! - недовольно гремел Твердунин. - Что несут? С Дону с моря несут, вот и все. Болтает Верка! Ой, болтает. Не может этого быть!
- Кто ее разберет, - отвечал Кирьян. - Может, как говорится, сорока на хвосте принесла...
- Поукоротят им хвосты-то, будьте уверены! Мелет невесть чего. Мели Емеля, твоя неделя. Домелешься, по статье пойдешь. Лесов-то много. Рук не хватает. Теперь и кочегары нарасхват...
- Кто ее знает, Михалыч. Может, как говорится, за что купила, за то и продает.
- Напродается она... такое-то языком трепать. По головке не погладят. Пятерик - и до свидания. Тут вон в Маскаве невесть чего делается!.. уже ресиверы продули!.. а они знай городят. Башками-то лучше бы поворочали! Вороны! Дождутся, пропишут по первое число. Зеленую улицу, как говорится... а не балаболь.
- Это верно: что балаболить-то? Ну, а с другой-то стороны подумать - и впрямь: куда его девать?
Некоторое время Твердунин, шумно дыша, шагал молча.
- В переплавку, - решительно сказал он в конце концов. - И отлить новый.
- В какую переплавку, Михалыч? Он же гипсовый... Постой-ка. Не спеши. Этот, что ли, дом-то? Ничего не пойму. У Савельича, вроде, штакетник...
Твердунин заворчал что-то.
- Тут разве? - бормотал между тем Кирьян, озираясь. - Хрен его знает. Я сам к нему пару раз всего и заходил-то. Ладно, сюда давай.
Они принялись стучать в ворота. Собаки во дворе не было, поэтому стучали долго. Наконец скрипнула дверь и грубый голос спросил:
- Ну какого ты там колотишь?! Я вот по башке сейчас кому-то поколочу!
- Савельич! - обрадованно крикнул Кирьян. - Слышь, Савельич! Это я, Попонов! Я Михалыча привел!
- Ну? - так же обрадованно отозвался голос. - Сейчас, погодите...
Долго топали на крыльце, потом чертыхались и гремели ведрами в темных сенцах.
Горюнов был бос, завязочки галифе волочились по полу, а голубая майка плотно облекала мощное тулово.
- Дык, понимаешь, - смущенно толковал Твердунин, оглядываясь. - Я говорю - может, не надо. А Кирьян говорит - чего там. Ну, вот... принимай. Мы вообще-то за сапогами.
Кирьян протянул бутылки.
- За сапогами? - удивился Горюнов. - Вы чего? Да я бы сам принес, Михалыч. Ира! Где Михалычевы сапоги? В кладовке?
Из кухоньки, вытирая руки о передник и приветливо улыбаясь, выглянула жена Горюнова.
