Выпили по второй, и разговор чрезвычайно оживился. Твердунин настаивал на том, что строить мавзолей для памятника - нелепость, и делать этого не следует; что, конечно, если бы монумент был бронзовым, можно было бы пустить его в переплавку; поскольку же речь идет о гипсовом, он видит только один выход - разжулькать напильниками в пыль, а затем из этой пыли, замешав на воде, слепить новый. Кирьян осторожно поддакивал, однако часто повторял, что там тоже, мол, не дураки сидят, - и всякий раз Твердунин хмурил брови, словно чего-то никак не мог вспомнить. Горюнов твердил о трудностях погрузки бетонных плит в отсутствии тельферных кранов. Кроме того, он то и дело подтверждал правдивость сведений о мобилизации, не забывая всякий раз отметить, что у него, к сожалению, и в тылу работы хватает, а то бы он по-солдатски: скатку на плечо да и айда. Ира испуганно ойкала, прикладывала ладони к щекам и жалостливо на него смотрела. Мальчик ковырял в носу, а то еще бросал шкурки от сала кошке, и тогда все поражались ее прожорливости. Старик помаргивал, не пытаясь вставить слова, только время от времени вздыхал и бухтел что-то себе под нос; Твердунин расслышал: "Час от часу не легче", но не понял, к чему это относится. Разрумянившаяся выше всяких мер Ира подала картошку с возгласом: "Маслица! маслица!.." Выпили по третьей, и Твердунин веско объявил, что о переплавке не может быть и речи, поскольку памятник гипсовый, а только дураки не знают, что гипс не плавится ни при какой температуре и огнем его не взять; но уж если строить мавзолей, то двухэтажный, потому что в первом этаже можно устроить магазин и обувную мастерскую. Кирьян по-сорочьи встрепенулся и закричал, что если двухэтажный - так пусть Михалыч попросит Шурочку пригласить его на этот объект прорабом; и пусть, в конце концов, позволят ему снять с путей несколько ржавых рельс для перекрытий, тогда будет и разговор, а без рельс разговора никакого не будет. О втором этаже и рельсах толковали довольно долго. В конце концов Горюнов высказал мнение, что разбирать рельсы позволят, можно не сомневаться, дело это хорошее, полезное, вон Кирьяна-де послушать, - но только уже после революции в Маскаве, когда гумунизм выйдет за пределы. А пока, наоборот, дана команда в разрезе мобилизации следить за путями, горками и подвижным составом, какового, паровозов то есть, на его взгляд, много не понадобится: до Маскава рукой подать, можно и пару рейсов сгоношить - был бы только уголек, а воды в любой луже сапогом почерпнуть. Сказав это, он потянулся было наливать по четвертой, как вдруг старик, до той поры безмолвно поглощавший водку, раскрыл рот и громко заговорил дребезжащим голосом - так, словно в нем с какого-то случайного места пошла крутиться пленка:
- ...ибо не веруем ни во что, кроме безграничности материи, и не видим вместилища, где могла бы скрываться какая-либо иная нематериальная сила, кроме единственно признаваемой нами - человеческой мысли. Если угодно, материя - наш Бог, однако слово Бог здесь является всего лишь аббревиатурой выражения "без определения границ". Не следует относить нас ни к вульгарным материалистам, ни к механицистам. И те и другие стоят на позициях принципиальной познаваемости мира, в то время как мы полагаем мир принципиально непознаваемым. Сами себя мы называем религиозными материалистами. Поясним термин...
Твердунин поперхнулся, откашлялся и, вскинув брови, посмотрел на старика.
- Ну-у-у-у, понеслась душа в рай, - стукнув о стол вилкой, с досадой сказал Горюнов.
- Вы не обращайте внимания, - сконфужено попросила Ира. - Он как выпьет, такую чушь начинает нести - ужас один.
- Да ладно... что уж.
- Савельич, передай-ка помидорчики.
- Капустки, капустки возьмите. Своя капустка-то.
- Ну, будем.
- ...хотя бы сотворение мира. Говоря общо, возникновение идеи Бога является всего лишь актом интеллектуального произвола, направленного на то, чтобы сгладить противоречие между присущим человеку стремлением познать мир и фактом его, мира, принципиальной непознаваемости. Таким образом...
- Может, ему таблетку какую? - недовольно чавкая, спросил Твердунин. Чего он несет? Ну в самом деле: сидят люди. О серьезных вещах... а тут на тебе.
- Я тебе говорила! - взвинченно отозвалась захмелевшая Ира. - Видишь, Игнатий Михайлович недоволен. Я говори-и-и-и-ила!..
- Да ладно, ну чего вы, - добродушно рассмеялся Горюнов. - Батя есть батя. Давайте его отодвинем, и дело с концом.
Он поднялся и, придержав старика за голову (тот не переставал монотонно говорить), отвез вместе с сундуком на полтора метра к комоду.
- Ну, вот. Делов-то куча.
- Помидорчики, помидорчики берите.
- Савельич, передай-ка огуречик.
- ...помидорчики!
- Ну куда, куда... уж на одном, как говорится, сижу, другой изо рта торчит.
- Ха-ха-ха! Ой, вы скажете, Игнатий Михайлович!
- Михалыч ска-а-а-ажет...
- Картошечки.
- Ну, будем.
Все замолчали, поднося ко рту стакашки, и стало слышно:
