- Ничто не кончается в этой стране, - задумчиво сказал он. - Здесь все всегда начинается - и потом уже не кончается никогда. Вот помяните мои слова, Евсей Евсеич! Гумунизм рухнул на большей части территории. Держится только ваш край. Предположим, гумунистическая система государственно-экономического устройства развалится и здесь. Что будет? Наследники возьмут резко вправо. Массы - и вы в их числе, Евсей Евсеич, да, да, не отпирайтесь! - будут в большинстве своем ликовать, несмотря на усиливающуюся нищету. Затем в крае все же начнется стабилизация - вырастет уровень производства, возрастет совокупный продукт, худо-бедно поднимется уровень жизни... Вот тогда-то и начнется! Слышали, что в Маскаве? Это вам не фунт изюма... Может быть, сегодня революция там не победит, откатится, - и все равно ждите продолжения! Обещаю: снова будете собираться по трое, по четверо, тайком читать "Капитал"... потом опять с флагами на улицу... потом опять баррикады... да, батенька, баррикады! Не верите? Увидите! Россия страна мечтателей...
- Скажите, товарищ Виталин, - поперхнувшись от волнения, проговорил Евсей Евсеич, последние несколько секунд уже не слушавший, а только думавший, как бы половчее задать вопрос, чтобы не обидеть. - Скажите, когда вы затевали это дело... ну, революцию и потом... перестройку, что ли... нет, не перестройку, конечно, а...
- Отчего же! именно перестройку! - сухо и картаво бросил Виталин. Одно время очень популярное у нас было словечко... Ну, ну! Смелее, - он извлек из жилетного кармана часы, и Евсей Евсеич изумился: часы показались ему гипсовыми.
- Так что я хочу спросить... Вы именно это предполагали? Чтобы жизнь была именно так устроена? Уж очень жить-то страшно, товарищ Виталин! Ну, как бы вам сказать... Боюсь я! - он прыснул от неловкости и заспешил, опасаясь, что Виталин его неправильно поймет. - Всегда боюсь! Ну, как будто моя жизнь - не моя... мне ею дали только попользоваться для общего блага... и если я что не так - тут же отнимут... по справедливости отнимут... для общей пользы... А за то, что пока не отнимают, я должен быть страшно благодарен... понимаете?
- Подождите, подождите! - оживился Виталин. - Как это вы сказали: боитесь? - Он привстал, стремительно повернул под собой стул и сел на него верхом, положив целый локоть на спинку и заинтересованно подавшись всем телом к Емельянченко. - Очень любопытно! То есть, вы испытываете страх?
Евсей Евсеич поежился под направленным на него пальцем и покивал.
- Любопытно! А страх, позвольте спросить, перед чем конкретно?
- Перед властью, - ответил Евсей Евсеич без раздумий. - Ведь она же...
- Перед властью, - перебивным эхом повторил за ним Виталин. - Так, так, так... Вопрос о власти - главный вопрос всякой революции... не правда ли, Евсей Евсеич?
Емельянченко снова почувствовал тошноту. Глаза Виталина электрически сверкали.
- Правда, - выдавил он.
- Пр-р-равда! - Гость медленно поднимался со стула, нависая. Пр-р-равда! Пр-р-рав-да-да-да! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Емельянченко казалось, что тело вождя каменеет и покрывается известкой.
- Ха-ха-ха-ха-ха!
- Не надо! - крикнул Евсей Евсеич.
- Ха-ха-ха-ха-ха!
- Пустите!
Он дернулся, открыл глаза. Окно было серым.
Р-р-р-рав-да-да-да-да-да! - гремело что-то за окном. Ах-ах-ах-аха-ха-ха-ха! - ухал какой-то тяжелый механизм недалеко от дома.
Рукавом пижамы Евсей Евсеич вытер мокрый лоб. Потом кое-как поднялся и отдернул занавески.
Стекла мелко подрагивали.
Лязганье и рев, доносившиеся с площади, производились мехколонной Петракова, прибывшей сюда к половине пятого. Два бульдозера, экскаватор, скрепер и несколько самосвалов, сгрудившись к зданию райкома, рокотали двигателями на холостом ходу.
Экскаваторщик постукивал по левой гусенице кувалдой и негромко матерился.
Маскав, пятница. Орел
