Оглядевшись, Якушев заметил знакомую по фотографиям машину. Старенький «форд» устало дремал, приткнувшись к огромному, почерневшему, расписанному желтыми струйками собачьей мочи, ноздреватому сугробу, который за долгую снежную зиму воздвигли на газоне дворники. Глядя на эту смерзшуюся гору снега, Якушев гадал, простоит она здесь до мая или не простоит. Пока что было похоже, что простоит; а впрочем, черт его знает! Когда становится по-настоящему тепло, сугробы тают с прямо-таки волшебной скоростью, и совершенно непонятно, куда девается вся эта огромная масса талой воды. Ясно, что в реки; но вот как она туда попадает? Сугробы тают, вода течет в реку, а асфальт при этом сухой… Загадка природы!
Майор вдавил кнопку прикуривателя, дождался щелчка и закурил. Проще было бы прикурить от зажигалки, но он не хотел пользоваться открытым огнем, сидя в машине прямо под окнами квартиры Слепого. А вдруг он не спит и не отсутствует, а подглядывает из-за занавески?
Эта мысль заставила его снова запустить только что выключенный двигатель и перегнать машину за угол. Береженого Бог бережет! Хотя Слепой, судя по всему, расслабился и потерял бдительность. Он даже ухитрился не заметить за собой хвоста, хотя эти провинциальные валенки ходили за ним по пятам весь день, с самого утра, и даже нащелкали целую пачку фотографий. Как этот наемник умеет избавляться от слежки, Якушев знал не понаслышке, и воспоминание о том позорище на перекрестке заставило его злобно скрипнуть зубами. Ничего, ничего! Отольются кошке мышкины слезки, будет и на нашей улице праздник…
Решив, что ждать больше нечего, он проверил за пазухой пистолет и выбрался из машины. Сырой оттепельный воздух остудил разгоряченное лицо. Якушев бросил окурок в блестевшую у бровки тротуара лужу и, старательно избегая освещенных мест, торопливо зашагал к подъезду. Ему не терпелось поскорее покончить с этим делом — покончить со Слепым.
Сейчас майор чувствовал себя как изголодавшийся, целый год просидевший на одной вареной брюкве человек, неожиданно получивший приглашение на шикарный банкет. Убийство белокурого агента было чем-то вроде легкой закуски, пробудившей волчий аппетит. Настоящий пир поджидал его впереди: сначала Слепой, потом Зяма, потом этот недотыкомка, начальник милиции Журавлев, потом… Да мало ли кто еще подвернется под руку!
Разбитая, держащаяся на честном слове дверь подъезда — это было приятным сюрпризом. Отсутствие домофона существенно облегчало его задачу. Внутри подъезда остро разило аммиаком, в углу под лестницей поблескивали пивные бутылки и темнела лужа — прямое следствие выпитого кем-то пива, которое, в свою очередь, явилось следствием незапертой двери подъезда. Нет худа без добра, и нет добра без худа.
Стараясь ступать по возможности бесшумно, он поднялся по лестнице и бегло осмотрел дверь — железную, черную, с нацарапанным прямо под глазком похабным ругательством. Якушев нашел это украшение вполне уместным: в мыслях он не раз поминал Слепого именно этим коротким, энергичным словечком. Замок в двери стоял чепуховый, а глазок был старинный, плохонький, подслеповатый, позволявший видеть только то, что находилось прямо перед ним.
Поскольку дверь была стальная и застрелить Слепого прямо сквозь нее не представлялось возможным, майор приставил дуло пистолета к глазку и только после этого придавил пальцем свободной руки вихляющуюся кнопку звонка. За дверью раздалось противное электрическое дребезжанье. Отпустив кнопку, майор прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука. Не скрипели половицы, не шуршала одежда — квартира не подавала никаких признаков жизни, хотя жестянка, из которой была сработана дверь, отличалась превосходной звукопроводимостью.
Якушев позвонил еще раз, потом еще, и все с тем же результатом. Тогда он быстро огляделся по сторонам, переложил пистолет в левую руку и достал из кармана отмычки, крепко зажав их в кулаке, чтобы не звякали. С замком пришлось повозиться. Да, он был примитивный, простой, как кремневое ружье, но майор уже много лет не взламывал замков и, как выяснилось, утратил квалификацию. Тем не менее он справился, хотя по ходу дела с него успело сойти семь потов. Бросив быстрый взгляд на часы, Якушев изумился: оказывается, он возился с замком всего-навсего минуту! А казалось, что прошла чуть ли не половина ночи… Да, старик Эйнштейн был прав: все на свете относительно, в том числе и время. Головастые все-таки ребята эти евреи! Не зря их веками гоняли с места на место. В таких условиях сообразительность сама собой разовьется…
Якушев положил в карман отмычки, покрепче стиснул в руке пистолет и осторожно повернул дверную ручку. Дверь приоткрылась, косой луч света с лестничной площадки упал в темную прихожую, осветив голый, до половины замазанный грязно-зеленой масляной краской простенок и бугристый, потрескавшийся косяк открытой двери туалета. Майор замер, напряженно вслушиваясь в тишину и прикрываясь стальной дверью, как щитом, а потом резко ее распахнул и шагнул вперед.
