Дверь почти сразу открылась, и на пороге возник Якушев — невзрачный, лысоватый, с бледным незапоминающимся лицом прирожденного филера. Как и генерал, он был в штатском и оттого имел еще более затрапезный вид, чем обычно. Кургузый кожаный пиджачишко был ему тесноват и давно вышел из моды, трикотажная ткань серой водолазки скаталась заметными даже издалека шариками, а просторные джинсы, носившие явные признаки вьетнамского происхождения, растянулись и висели пузырями на заду и коленях. Весь облик майора Якушева свидетельствовал о том, что ему остро недостает женского внимания. Зато служакой он был безотказным, и как раз по этой причине от него сбежала жена — ей, видите ли, начало казаться, что ее круглые сутки снимают скрытой камерой и записывают на пленку то, что она говорит во сне. То есть это она, дуреха, думала, что ей кажется, а на самом-то деле так оно, скорее всего, и было…
— Разрешите, товарищ генерал? — прошелестел Якушев.
— Чего спрашиваешь, раз я сам тебя вызвал? — с грубоватой фамильярностью произнес Павел Петрович. — Заходи, садись.
Якушев осторожно присел на краешек стула для посетителей. На экране телевизора у него за спиной бушевала черно-белая вьюга; Павел Петрович ткнул пальцем в красную кнопку на пульте, и экран погас.
— Посмотрел твое кино, — снова с шумом отхлебнув из стакана, сообщил он. — Финал какой-то не совсем убедительный.
— Виноват, товарищ генерал? — с вопросительной интонацией произнес Якушев и слегка привстал со стула.
— Виноват, виноват, — заверил его Прохоров. — Кто ж виноват, если не ты? Почему не снял жмурика крупным планом?
— Водитель помешал, товарищ генерал.
— Это я видел, — проворчал Павел Петрович. — Ты мне скажи, откуда он там взялся, этот водитель? Ему же ясно приказали вернуться через двадцать минут. А он приперся, когда еще и десяти не прошло… Как ты это объяснишь?
— Не могу знать, товарищ генерал. Может, почуял что-нибудь? Все-таки двадцать лет в органах — не шутка…
— Почуял… — проворчал генерал. — Собака он, что ли, чтобы чуять? Почуял… А ты, случайно, не чуешь, что я с тобой в следующий раз за такие фокусы сделаю?
Якушев вскочил, со скрежетом оттолкнув стул, и вытянулся по стойке «смирно».
— Виноват, товарищ генерал! — уже без намека на вопросительную интонацию отчеканил он. — Больше не повторится!
— Надеюсь, что не повторится, — сказал Прохоров. — Да ты не напрягайся так, майор, сядь. Тут все чисто, я два часа как с кладбища. Но порядок должен быть. Тебя для того туда и отправили, чтоб все было ясно как на ладони. Ты же фактически провалил задание! Если б не похороны, я бы даже не знал, что и думать…
— Виноват, — раздумав садиться, повторил майор.
— Ладно, хватит уже попугая изображать… Этот здесь?
— Так точно.
— Ну, давай его сюда, посмотрим, что за птица…
Якушев, которому так и не удалось во второй раз до конца опуститься на стул, вышел из кабинета. Павел Петрович допил чай и отставил в сторону стакан в старом массивном подстаканнике с рельефным изображением Спасской башни Кремля. Скрытые люминесцентные лампы заливали просторный кабинет холодным, мертвенно-голубоватым светом, ровная матовая белизна стен и потолка наводила на мысли об операционной и — почему-то — о допросной камере. Даже, пожалуй, о пыточной, хотя не только в этой комнате, но даже и в этом доме никогда никого не пытали — для этого существовали другие места. Окон в кабинете не было: генерал Прохоров не любил отвлекаться во время работы, да и в такие вот моменты, как сейчас, это было очень удобно, поскольку не позволяло гостям сориентироваться и хотя бы приблизительно определить свое местонахождение.
Дверь снова распахнулась, и Якушев ввел в кабинет человека, которого генерал в разговоре с ним пренебрежительно назвал «этот». Был он довольно высок, на полголовы выше майора, и, хоть не впечатлял какой-то особенной шириной плеч и всего прочего, крепок и жилист. Было в его облике что-то от японского ниндзя; генерал Прохоров, привыкший во всем докапываться до сути, постарался уразуметь, откуда у него такое впечатление, и это удалось ему практически сразу. Это впечатление было не только внешним, вызванным видом высокой гибкой фигуры, одетой во все черное. Человек этот и был ниндзя, только не японским, а русским — наемным профессионалом, что приходит невидимо и беззвучно, скользя, как тень среди теней, наносит смертельный удар и так же беззвучно уходит, никем не замеченный.
Не дожидаясь приказания, майор развязал узел и снял шарф, а за ним и мешок, надетый на голову гостя. Секунды две человек стоял крепко зажмурившись, а потом вынул из нагрудного кармана черной мотоциклетной кожанки темные солнцезащитные очки, надел их и там, под надежным прикрытием непроницаемых даже для орлиного генеральского взора линз, надо полагать, наконец-то открыл свои слишком чувствительные к свету глаза.
