Некоторое время Павел Петрович молчал, с любопытством разглядывая этого человека. Его любопытство было вполне законным, поскольку он знал, кто стоит перед ним. Покойному Потапчуку пришлось выложить всю его подноготную, когда он через генерала Прохорова рекомендовал руководству ложи своего человека для выполнения в высшей степени ответственного задания. Человек этот был героем мрачноватой легенды, которая, то затухая, то вспыхивая вновь, прямо как пожар на торфянике, уже который год гуляла по коридорам и кабинетам Лубянки. Исполнитель самых невероятных акций, всегда работающий в одиночку, никем и никогда не пойманный и не засвеченный, тщательно скрываемый Потапчуком даже от коллег, полумифический Слепой — вот кто это был, вот кто стоял, темной колонной отражаясь в гладком, как озерный лед, паркете генеральского кабинета и бесстрастно поблескивая непроницаемыми линзами очков. В его существование не верили, считая его персонажем байки, неким собирательным образом, коему приписывается множество дел, совершенных разными, незнакомыми друг с другом и в большинстве своем уже покойными людьми. Потом, когда он вдруг взбунтовался, сошел с нарезки и понаделал дырок в собственном кураторе, поверить в него пришлось, как пришлось уверовать в Бога тому библейскому персонажу, с которым Господь лично заговорил из горящего куста. Уверовав в существование Слепого, его постарались убрать и, казалось бы, преуспели. Но этот воистину неистребимый тип выжил, как и его куратор. А выжив, снова вернулся под начало Потапчука, как острый нож, ненароком поранивший руку хозяину, вновь послушно ложится рукояткой в перебинтованную ладонь и продолжает верой и правдой служить тому, кому недавно пустил кровь…
Да, это был профессионал высочайшего класса, идеально подходящий для выполнения той работы, ради которой его собирались нанять. Павел Петрович усилием воли подавил вдруг возникшее желание прикарманить такой ценный кадр, спрятать, скрыть его от остальных, присвоить право единолично отдавать ему приказы и обрести таким образом секретное оружие огромной разрушительной мощи и невиданной точности. Это было заманчиво, но не слишком разумно, особенно если вспомнить незавидную участь генерала Потапчука. Да и помимо этого у Павла Петровича хватало соображений, в силу которых данный кадр надлежало использовать именно так, как было задумано, и никак иначе.
На какое-то мгновение кабинет со стоявшей посреди него ожившей легендой как будто растворился, и перед внутренним взором генерала возникла совсем другая картина, никогда не виденная им наяву, но такая ясная, словно он был непосредственным участником тех давних событий и наблюдал происходящее своими глазами. Он видел припорошенный мокрым снегом галечный пляж, сырые черные скалы, о которые с тупым упорством бился злой холодный прибой, продрогшие вечнозеленые заросли на дальних, подернутых ненастной дымкой склонах и неласковое, тяжелое и серое, как свинец, пестрящее пенными барашками море. Вдали сквозь туман проступали хищные силуэты военных кораблей, которым было совершенно нечего делать в этих водах; сквозь несмолкающий шум прибоя пробился низкий басовитый гул заходящего на посадку самолета. Самолет не был виден, скрытый серой пеленой ненастья, но Павел Петрович знал: в другое время и при других обстоятельствах этому борту ни за какие коврижки не дали бы так глубоко забраться в чужое воздушное пространство — так же, как ни под каким видом не пропустили бы в глубь территориальных вод маячившие на туманном горизонте эсминцы потенциального противника.
Самолет пробил низкую облачность и начал снижаться, с каждым мгновением увеличиваясь в размерах. К тому моменту, как его шасси коснулись мокрого бетона взлетно-посадочной полосы, он выглядел уже не просто большим, а гигантским — таким, что в души всех, кто наблюдал за посадкой, начали закрадываться сомнения в благополучном исходе этой безумной затеи. Полоса была предназначена для штурмовиков морской авиации; когда ее строили, никто не рассчитывал, что здесь будут садиться подобные военно-транспортные чудища. Собственно, когда этот аэродром строился, транспортников такого тоннажа просто не существовало — во всяком случае, в СССР.
Размалеванная камуфляжными зигзагами и пятнами пузатая серо-зеленая сигара стремительно катилась по полосе. До нее было почти полкилометра, но, увидев в бинокль рваные клочья белого дыма, что поднимались над отчаянно тормозящими колесами, полковник Скориков, будто наяву, ощутил пронзительную вонь горящей резины. Когда самолет коснулся полосы, ощущение, что он вот-вот заденет неимоверно широкими крыльями крутые склоны ущелья, прошло, окружающее снова обрело реальные масштабы, но легче от этого не стало: теперь полковник ясно видел, что самолет слишком тяжел и катится слишком быстро, чтобы успеть остановиться до конца полосы. Если бы еще в кабине сидел русский экипаж! А то ведь эти глотатели гамбургеров теряются и задирают лапки кверху всякий раз, когда ситуация выходит за рамки расчетных значений…
