«Некоторые историки, — писал в свое время, полемизируя с попытками идеологически ангажированного подхода к масонству профессор Московского университета А. А. Шахов, — впадают относительно масонства в странное заблуждение. Они видят в нем светлый культурный факт, занимающий видное место в истории просвещения. Они говорят о благих стремлениях масонства, о сочувствии масонов человеческому прогрессу, об их стараниях к нравственному совершенствованию. В учении масонов мы действительно встречаем подобные фразы и слова, подобные идеи, облеченные всегда туманным покровом. Но определенного содержания и направления в деятельности масонов мы не находим. Благих следов своей деятельности они также не оставили. Если внимательнее присмотреться к занятиям всех этих многочисленных орденов, то мы заметим, что все дела их заключаются либо в мистических священнодействиях и таковых же мистических умствованиях, либо в игре формальностями... Между тем вред явления не подлежит сомнению»1*3.
Последующие исследования только подтвердили справедливость такого вывода. Русское масонство, вынужден констатировать уже современный российский историк О.Ф. Соловьев (кстати, весьма и весьма лояльно к нему относящийся), в качестве оформленного течения нигде и никогда не служило двигателем общественного прогресса, никогда не было поборником подлинной демократии и не внесло никакого «самостоятельного вклада ни в область политики, ни в сферу общественной мысли»ш. Не менее определенно по вопросу о «прогрессивности» масонства в связи с «правдой», которую якобы олицетворяла собой деятельность таких известных членов масонских лож, как Н.И. Новиков
и Л.Н. Радищев, высказывался в свое время и наш философ и публицист В.В. Розанов. Соглашаясь, в принципе, с тем, что масоны XVIII — начала XIX века проповедовали «правду и высокочеловеческую правду», он справедливо замечал вместе с тем, что «правда» эта была явно не ко времени и объективно вредна для России, так как духовно разоружала ее перед лицом ее злейших врагов. И если бы, подчеркивал В. В. Розанов, не дай Бог она, эта правда, «расползлась в десятках и сотнях тысяч листков, брошюр, книжек и журналов по лицу Русской земли, — дошла бы до Пензы, до Тамбова, Тулы, объяла бы, наконец, и Петербург, то пензенцы и туляки, смоляне и псковичи не имели бы духа отразить Наполеона. Вероятнее они призвали бы способных иностранцев завоевать Россию, как собирался позвать Смердяков и как призывал их к этому идейно «Современник»; также и Карамзин не написал бы своей истории»115.
