Мистический туман ордена розенкрейцеров наложил неизгладимый отпечаток на обряды и порядки, царившие в ложах этого сообщества. Обстановка масонских собраний у розенкрейцеров была не для слабонервных и отличалась мрачностью и таинственностью: затянутые черным атласом стены помещения, жертвенник, треугольные столы для секретаря и ритора. При вступлении в «градус» посвящаемый давал торжественную клятву на всю оставшуюся жизнь «поклоняться вечному всемогущему Иегове и по возможности стараться премудрость его через натуру познать»; отрекался от сует мира и обязывался свято соблюдать обет молчания. Такой же сумрачной и далеко не братской была и внутренняя обстановка в ложах, где процветали мелочный контроль, слежка и доносительство. Каждые три месяца — подробнейший отчет о всех делах и внутренних переживаниях. Проверялась и личная корреспонденция братьев48.
Любопытны в связи с этим письма-отчеты Н.И. Новикова («Коловион»), которые он вынужден был давать, несмотря на свое высокое положение в ордене, своему непосредственному начальнику, уже известному нам немцу Г.Я. Шредеру. «Высокопочтеннейший! Высокодостойнейший начальник! — униженно обращается наш знаменитый просветитель к этому проходимцу. — С радостным сердцем получил я отпуск ваш и повеление ваше относительно сочинению описания, в каком положении дела типографические находятся... Но как ни тяжело бремя сие, однако повеления ваши и волю высших наших высокославных начальников с истинною покорностью во всю жизнь мою исполнять буду...» Но самое поразительное в этом письме-отчете — так это душевные откровения Николая Ивановича, уместные, быть может, по отношению к своему священнику на исповеди, но отнюдь не по отношению к заезжему поручику-немцу: «Но коль чужд еще я сей Божественной любви. Часто еще, весьма часто и рано встать, и поздно лечь, и в слякоть погоды для друга своего не хочется. С пролитием слез пишу я сии строки». Коснувшись далее пункта 7 присланного ему вопросника о распространении любви в его сердце, Н.И. Новиков опять кается: «Чувствую, однако, — пишет он, — что часто еще и ныне проступаюсь в рассуждении грубости и ласковости. Но благодаря милосердного моего Спасителя, что в ту же минуту и чувствую сии проступки, раскаиваюсь, стражду внут' ренне о сем и прошу и молю милосердия его, да подкрепит оно меня в сем искреннем истинном хотении быть со всяким ласкову, ни с кем грубу и стараться отпущать от себя всякого довольным»49.
Настольными книгами московских розенкрейцеров яв~
лялись сочинения западноевропейских мистиков: Беме, Сен-Мартена, Арндта. Особенно популярен был среди них Сен-Мартен, русский перевод сочинения которого, принадлежавший П.И. Страхову, был опубликован Н.И. Новиковым в 1785 году. «Первые книги, родившие во мне охоту к чтению духовных, были: «О заблуждениях и истине» (Сен-Мартена. — Б.В.) и Арндта «Об истинном христианстве», — отмечал в своих воспоминаниях И.В. Лопухин50.
