| точках достиг высшей силы, а потом стал спадать. Скандал, к удивлению Римского, ликвидировался как-то неожиданно быстро. | its highest pitch, then began to subside. The scandal, to Rimsky's surprise, was somehow liquidated with unexpected swiftness. |
| Настала пора действовать, приходилось пить горькую чашу ответственности. Аппараты были исправлены во время третьего отделения, надо было звонить, сообщить о происшедшем, просить помощи, отвираться, валить все на Лиходеева, выгораживать самого себя и так далее. Тьфу ты дьявол! | It came time to act. He had to drink the bitter cup of responsibility. The telephones had been repaired during the third part. He had to make calls, to tell what had happened, to ask for help, lie his way out of it, heap everything on Likhodeev, cover up for himself, and so on. Pah, the devil! |
| Два раза расстроенный директор клал руку на трубку и дважды ее снимал. И вдруг в мертвой тишине кабинета сам аппарат разразился звоном прямо в лицо финдиректора, и тот вздрогнул и похолодел. "Однако у меня здорово расстроились нервы", - подумал он и поднял трубку. Тотчас он отшатнулся от нее и стал белее бумаги. Тихий, в то же время вкрадчивый и развратный женский голос шепнул в трубку: | Twice the upset director put his hand on the receiver, and twice he drew it back. And suddenly, in the dead silence of the office, the telephone burst out ringing by itself right in the findirector's face, and he gave a start and went cold. 'My nerves are really upset, though!' he thought, and picked up the receiver. He recoiled from it instantly and turned whiter than paper. A soft but at the same time insinuating and lewd female voice whispered into the receiver: |
| - Не звони, Римский, никуда, худо будет. | 'Don't call anywhere, Rimsky, it'll be bad . ..' |
| Трубка тут же опустела. Чувствуя мурашки в спине, финдиректор положил трубку и оглянулся почему-то на окно за своей спиной. Сквозь редкие и еще слабо покрытые зеленью ветви клена он увидел луну, бегущую в прозрачном облачке. Почему-то приковавшись к ветвям, Римский смотрел на них, и чем больше смотрел, тем сильнее и сильнее его охватывал страх. | The receiver straight away went empty. With goose-flesh prickling on his back, the findirector hung up the telephone and for some reason turned to look at the window behind him. Through the scant and still barely greening branches of a maple, he saw the moon racing in a transparent cloud. His eyes fixed on the branches for some reason, Rimsky went on gazing at them, and the longer he gazed, the more strongly he was gripped by fear. |
| Сделав над собою усилие, финдиректор отвернулся наконец от лунного окна и поднялся. Никакого разговора о том, чтобы звонить, больше и быть не могло, и теперь финдиректор думал только об одном - как бы ему поскорее уйти из театра. | With great effort, the findirector finally turned away from the moonlit window and stood up. There could no longer be any question of phone calls, and now the findirector was thinking of only one thing - getting out of the theatre as quickly as possible. |
| Он прислушался: здание театра молчало. Римский понял, что он давно один во всем втором этаже, и детский неодолимый страх овладел им при этой мысли. Он без содрогания не мог подумать о том, что ему придется сейчас идти одному по пустым коридорам и спускаться по лестнице. Он лихорадочно схватил со стола | He listened: the theatre building was silent. Rimsky realized that he had long been the only one on the whole second floor, and a childish, irrepressible fear came over him at this thought. He could not think without shuddering of having to walk alone now along the empty corridors and down the stairs. Feverishly he seized the hypnotist's banknotes from the table, |
