– Не надо так драматизировать, я еще напишу стоящую пьесу, типа «Дни Турбиных», – к нам всё вернется… Напишу что-нибудь фантастическое или историческое…, хотя мне не совсем хочется этого. Впрочем, у меня есть роман про Воланда, и я постараюсь быстро завершить его. Но над ним надо еще работать. Сейчас мне в голову пришла интересная мысль: включить в роман историю христианства – сегодня это востребовано нашим обществом, они с ностальгией вспоминают о своих взорванных или закрытых церквях. Я создам образ Иисуса не как пророка – Бога, а просто как человека, философа. Мне кажется, в самом начале он таким и был, и уже после из него сделали Бога. Мне Иисус симпатичен в большей степени своими нравственными мыслями, чем божественными чудесами. И именно его Нагорная заповедь в дальнейшем помогла христианскому народу сохранить в душах людей истоки нравственности, заложенные в нас природой. Черт побери, это прекрасная идея! – воскликнул писатель, забыв о том, какого ответа ждет от него жена и продолжил: – И самое главное, такой подход устроит коммунистов. А я смогу их убедить, что это почти атеистический роман. То есть у меня Иисус будет не божьим творением, а просто человеком – умным, который разносил идеи любви и добра. Хотя на самом деле читатели поймут этот образ по-своему, каким он сохранился в душах их предков. И умный читатель за фантазией автора разглядит нашу реальную жизнь, нашу чудовищную эпоху разрушения вековой морали. Ведь что нам предлагают коммунисты взамен: доносительство на близких и друзей, нетерпимость к другим мнениям, идею социализма любить больше, чем отец и мать? Хотя цензоры цепляются за каждое слово, я смогу обвести их вокруг пальцев. Уже десять глав я написал и туда введу новшества. Это история про город Ершалаим (Иерусалим), философа Иешуа, под которым подразумевается Иисус Христос, и Понтия Пилата – прокуратора Иудеи, который решает судьбы людей – кому жить, а кому умереть. Этот образ будет схож с нашими прокурорами, которые каждый день отправляют невинных людей в тюрьмы и на расстрел. Это будет роман в романе, то есть две истории, текущие параллельно, и, возможно, в конце я соберу их вместе. Как это случится, я еще не знаю…
И тут возбужденный писатель умолк, выплеснув всю свою пробудившуюся фантазию, словно вулкан. В комнате стало тихо, и тогда Люси спросила:
– Михаил, о чем я говорю, ты не слушаешь. Меня беспокоит, как мы будем жить дальше? Значит, мы больше не сможем ходить в рестораны, отдыхать у моря, красивые платья…
– Не думай об этом, хотя какое-то время будут трудности, как у многих, но я что-нибудь сочиню, у меня богатая фантазия, но хвалебные вещи о партии, о социализме никогда писать не буду. Совесть моя не позволит.
– Но другие делают это – ничего с их совестью не случается!
– А ты у них спроси, мучает ли их совесть по ночам, когда они глядят на Луну? Я уверен: от мук им хочется плакать.
Обиженная, Люси молча встала и ушла на кухню. Михаил словно не заметил это, так как в голове еще вращался зародившейся исторический сюжет. Он вскочил из-за стола и устремился в спальню, за письменный стол, который писатель обожал. Булгаков положил перед собой чистый лист, макнул ручку в чернильницу и спешно вывел новую главу: «Пилат». Писалось легко, так как история христианства была ему хорошо известна, и все же он почувствовал, что ему еще не хватает знаний.
На следующий день Булгаков отправился в библиотеку, но там пожилая заведующая за столом, со слезами на глазах, рассказала, что однажды к ним явились люди из горкома партии, и все книги, связанные с религиозной тематикой, собрали во дворе библиотеки и затем сожгли. Многие сотрудники глядели на эту дикость из окон здания и тихо плакали. А молодые комсомолки радовались, вслух повторяя слова Ленина, как великую цитату: «Религия – это опиум для народа».
В душе писателя, узнавшего об этом, вспыхнуло пламя ненависти к коммунистам. Он выразил благодарность библиотекарю, которая вытирала свое мокрое лицо, и зашагал по пустому читальному залу к двери, когда вслед услышал ее голос: «Религия – это лишь часть, они сожгли много других книг дореволюционной России, объявив их вредными для народа, а ведь среди них была и мировая классика». С грустью и злобой на сердце Булгаков покинул библиотеку.
Уже возвращаясь в театр на извозчике, писатель продолжал возмущаться в душе: «Нельзя нам мириться с такой дикостью – надо что-то делать, как-то бороться! Но кто будет бороться? Самых смелых ученых, политиков еще в начале двадцатых тысячами выслали – кого за границу, а кого – в глубинку страны, и они словно сгинули».
Уже в театре за обеденным столом, где рядом сидел Станиславский, угрюмый Булгаков рассказал об уничтоженных книгах в библиотеке – так было по всей стране. «Как можно, – воскликнул он, – ведь библиотеки – это главное богатство страны, без них не будет развития общества». За столом стало тихо: всех это задело за живое.
И тут Станиславский признался: