– Твой Пилат получился очень живым, Он думает, как спасти Иешуа – невинного человека. Как я поняла, прокуратор хотел отпустить философа, но на допросе тот произнес дерзкие слова против императора, что всякая власть – это насилье. Такие опасные слова были услышаны и записаны писарем. Теперь он не мог отпустить невинного Иешуа, поскольку стал бояться, что на него самого могут донести императору, что он отпустил человека, который плохо отозвался о тиране. Но какая связь между тем далеким прошлым и днем сегодняшним?
– Как и сегодня, агенты чекистов пишут доносы о том, что тот или иной человек плохо сказал о Сталине. И прокуроры, судьи уже не могут опустить их, хотя это не преступление, лишь слова – мнение человека, но при тиранах, диктаторах не может быть своего мнения. Если ты думаешь иначе, это преступление.. И, боясь потерять свои должности, они невинных людей отправляют на расстрел. Так у нас работают советские суды – без доказательств, на основе доноса, просто слов лишают человека жизни. Например, профессор биологии Гинзбург под пытками признался, что он создал тайную организацию, чтобы убить товарища Сталина и свергнуть Советскую власть. И его расстреляли. И неважно, что нет доказательств. Как на Патриарших прудах Воланд говорил литераторам: «А не надо никаких доказательств!» Говорят, уже более тысячи таких расстрелянных. И число их растет.
– Пилат мог спасти Иисуса своим решением?
– Да, мог, но боялся доноса – это могло стоить ему должности наместника Иудеи. Поэтому он вынес Иешуа смертный приговор и при этом надеялся, что сможет спасти его решением первосвященника иудейского Каиафа – этого не случилось. Хотя и сам философ мог спасти себя, стоило ему соврать, но этого Иешуа не сделал. Честность, честь были для него дороже жизни. А Пилат струсил и отправил невинного на смерть. Наши прокуроры в таком же положении, боятся потерять звания, должности. Трусость – величайший грех людей, который приводит к ужасным преступлениям. И Пилата начинает мучить совесть.
БЕДНОСТЬ
Минуло шесть месяцев. Отныне супруги Булгаковы жили обычной жизнью, то есть на мизерную зарплату сценариста в театре. Так как его произведения уже не ставились, ему приходилось писать пьесы для театра то по произведениям классиков, то по произведениям русских классиков . О том, что в театрах больше не ставят Булгакова, заметили все. И по столице стали ползти слухи: значит, власть отвернулась от автора, чем-то не угодил им. Это насторожило советских чиновников: с Булгаковым надо быть осторожнее. Писатель был подавлен и не знал, что делать. Его жизнь словно застыла на месте. Лишь новый роман о Воланде согревал душу и давал надежду вновь засиять на литературном небосклоне.
Жизнь супругов стала скучной: они уже не могли часто приглашать друзей, как бывало раньше. Денег едва хватало на жизнь. Зато друзья являлись со своими скромными угощениями, кто с вином, кто с конфетами или пирогами. Им хотелось поддержать друга, талантливого автора, смелого человека, которому удалось сделать немыслимое: в самом главном театре страны поставить пьесу о белогвардейцах, хотя чекисты еще продолжали искать людей, которые служили в «Белой армии», и сажали их или расстреливали. Булгаков всегда был рад гостям. Иногда он читал им главы из нового романа о Сатане. Пусть все знают, говорил он себе, что это мистический роман о дьяволе, а не о Сталине, пусть интеллигенция Москвы знает, что знаменитый автор жив-здоров и пишет такой фантастический роман. Булгаков верил: он добьется разрешения на ее публикацию, и публику нужно готовить сегодня. Все слушали с интересом.
Роман писался тяжело из-за сложной композиции. Нужно было много времени для развития фантазии. Ко всему прочему следовало шлифовать содержание, чтобы замысел романа оставался завуалированным. Пока его читаешь по главам, сложно понять замысел. Булгаков надеялся: замысел начнет проявляться с прочтением всего романа, и то – для умного читателя. И в этом ему помогут не только знания, но еще и чувства, которые подтолкнут читателя в нужном направлении. Именно такую хитрость он использовал в «Днях Турбиных», хотя «Белую гвардию» – о белогвардейцах, бежавших во Францию – так и не пропустили. Станиславский еще не терял надежды поставить ее в своем театре. Об этом же мечтали и актеры.
На другой день, сидя в кабинете за столом, Булгаков завершил пьесу по повести Пушкина, и занес ее главному режиссеру. В это время за круглым столом сидели два его заместителя и что-то обсуждали с чашками в руках. Писателя пригласили к столу. Булгаков передал Станиславскому папку и сразу заговорил о «Белой гвардии».
Станиславский протянул ему чашку чая и сказал:
– Вчера с цензорами мы обсуждали эту Вашу пьесу. Они согласны, но предлагают сократить и сделать из нее забавную историю наших эмигрантов, которые бежали на Запад от Советской власти и там вкусили буржуазный образ жизни, который надо показать в уродливой форме. Вот в таком виде он может выйти на сцену. От такого предложения я сам отказался, да и Вы будет против.