– Тише, тише, дорогой друг, – стал успокаивать режиссер. – Вы всё равно пишите, мы будем бороться за Ваши пьесы, сколько у нас хватит сил. Мы хоть и творческие люди, но живем в мире политики. Раньше такого не было. Смотрите, сам Сталин позвонил Пастернаку и стал защищать поэта Мандельштама. Значит, у нас есть надежда, если убедить вождя. Но достучаться до него непросто. После того как коммунисты устроили переворот, мне хотелось быть подальше от политики, но они искусство превратили в политику. Это уже не искусство. Хорошо, что нам еще не запретили ставить классику, а впрочем, Достоевского уже запретили.
С минуту все молчали, и тут Станиславский вспомнил:
– Да, Михаил Афанасьевич, мы будем Вам иногда подбрасывать кое-какую работу и немного платить, чтобы Вам не пришлось голодать.
– Благодарю! Извините, иной раз я сильно спорил с Вами, и порой от злости мне казалось, что Вы такой же, как Луначарский. Тогда я плохо знал, с каким трудом там, наверху, Вы боролись за мои пьесы.
– Я хочу спасти искусство – ставить на сцене настоящие произведения. Однако с каждым годом это становится всё сложнее.
ОТКАЗ
Прошел год. Жизнь супругов стала тяжелее. Прежние накопления уже иссякли, и Булгаков довольствовался случайными заработками. Люси впала в еще большее унынье. И всё же писатель не сдавался и мечтал вновь пробиться на сцену. Он писал новые пьесы и выбирал темы, уже не связанные с Россией. Последняя была под названием «Адам и Ева» – с фантастическим сюжетом о газовой войне. Театр благосклонно принял пьесу, и ее отправили в управление цензуры. И лишь через месяц явился ответ: данная пьеса вредна для советского народа. Станиславский не знал, как утешить даровитого автора. В тот день Михаил вернулся домой подавленный, с бутылкой водки в руке. Открыв дверь, Люси всё поняла. Ему отказали в очередной раз, а значит, гонораров не будет. Выпив за обедом, они пошли гулять в парк. Была весна, на улице стало тепло, и все деревья вдоль аллеи зазеленели свежей листвой. Теплые лучи слегка согрели их души. Булгаков старался не думать о своем творчестве, в том числе о новом романе о Воланде и Пилате. Он пытался отвлечься природой, теплым долгожданным солнцем. Как истинный интеллигент, он был в костюме, галстуке и шляпе. А Люси – в модном светлом плаще и шляпе. Шли по аллее молча, каждый думал о своем.
Спустя два дня Булгаков успокоился и принялся за новую пьесу о гибели Пушкина. Писатель не сомневался, что с такой темой у него не будет никаких проблем с цензурой. Это же классика – Пушкина изучают в школе. Два месяца Булгаков провел в Государственной библиотеке, которая стала называться Ленинской, хотя вождь большевиков к ее созданию не имел никого отношения. Писалось ему легко, так как это был любимый поэтом, и, сидя за столом, листая биографические книги дореволюционных авторов, ему вспомнилось: с приходом к власти коммунисты сначала хотели запретить Пушкина, объявив его буржуазным поэтом. Но вскоре отказались, так как своих – пролетарских было еще мало.
Минуло два месяца, и пьеса была готова. И в этот раз Булгаков заспешил в театр Вахтангова. Собравшимся артистам в кабинете главного режиссера читал сам автор. За круглым столом слушали с наслаждением, так как русская классика оставалась своего рода отдушиной от коммунистических пропагандистских сочинений, от которых тошнило. Едва Булгаков дочитал последнюю фразу, как раздались аплодисменты со словами «Браво! Вы мастер!» Это была высшая похвала – когда тебя называют Мастером. В стране писателей было слишком много, несколько тысяч, а мастерами были единицы. И в тот же день на автомобиле сам Вахтангов отвез пьесу к цензорам. Театр не сомневался, что эти гнусные цензоры, как их обзывали, не посмеют отказать великому поэту страны – Пушкину. Так и произошло, и довольно гладко. Театр приступил к репетиции. Но как иногда случается – гром грянул средь ясного дня. И опять всё началось с газеты. В «Правде» появилась статья о проблемах советского театра, и там упомянули Булгакова, назвав его пьесу «Мольер» реакционной. Об этом автор узнал, когда ему домой позвонил главный режиссер. Михаил сразу кинулся на улицу, купил в киоске газету и там же прочитал. От злости он скомкал газету и бросил себе под ноги. Еще с минуты стоял у киоска, свесив голову, будто придавили его плитой. Некоторые прохожие, узнав Булгакова, глядели в его сторону в недоумении. Затем писатель купил еще одну такую же газету и побрел домой. Уже в квартире он протянул «Правду», сидящей на диване супруге и стал ходить по комнате. Как только Люси дочитала статью, глаза ее засверкали злостью, и в гневе она спросила:
– Что это за сволочь Платон Керженцев?
– Председатель Комитета по делам искусства. Я думаю, моему «Пушкину» пришел конец.