— Да! — демонстративно, как с подиума, заявляет старушка с напускным неудовольствием. Чувствуется, что она заводная, и ей охота не столько поворчать, сколько пообщаться: — Все эти штаны на пуговицах! — Она делает картинный жест над грудой тряпок; жест сродни дирижерскому, после которого предполагается немедленное вступление негодующего хора. Но хор в составе кассирши и нас, двух женщин, стоящих в очереди, прозевал ауфтакт и продолжал молча смотреть на старушку, поэтому она была вынуждена продолжить: — Я говорила ей, что лучше мы поедем вместе, а то купишь что-нибудь не то, и пожалуйста! (Взмах над брюками.) Все эти штаны с пуговицами! А мне нужно НА РЕ-ЗИН-КЕ! Я не хочу каждый раз возиться с пуговицами — мне девяносто семь лет! Вот пусть себе покупает на пуговицах, когда ей будет девяносто семь, а я посмотрю!
У хора, окончательно превратившегося в группу миманса[15], синхронно отваливается челюсть.
— Нет! — немедленно воплю я. — Мы никогда вам не поверим!
Старушка всем телом разворачивается ко мне и поднимает бровь.
— Максимум семьдесят! — рапортую я.
— Моя дорогая, — ласково возражает она, — если бы мне было семьдесят, я бы ни за что не стала покупать такие старушечьи штаны.
— Никакие они не старушечьи! Нормальные штаны! Я бы запросто их надела, мне нравятся.
Старушка улыбается:
— Они слишком толстые и теплые, но тут я ничего не могу сделать — мне все время холодно, в мои годы…
— Годы ни при чем. Я всю жизнь мерзну. Вы и в этих штанах будете выглядеть молодой, не больше семидесяти.
К ней подбегает женщина лет сорока, видимо мать девочки, и они уже вместе сдают штаны. Старушка открывает кошелек, достает карточку, берет ручку, ищет, где расписываться, все это происходит медленно, карточка не та, она убирает — достает новую, обычная возня на кассе. Сопровождающая женщина тихонько бормочет нам: «Извините, пожалуйста, она хочет делать это сама». Очередь шарахается: «Да вы что! Ничего-ничего, мы подождем сколько угодно».
И я ловлю себя на мысли, что странное дело: меня обычно тяготит, если кто-то, видя ожидающих, начинает пространно разглагольствовать или копаться, но тут я не только не спешу, а, просто выпав из времени, стою и жду, как будто мне позволили вблизи разглядеть редкую диковину и погреться в теплых волнах, исходящих от нее.
Убирая карточку, старушка спрашивает кассиршу:
— Хотите покажу, какая я была в молодости? — И, не дожидаясь ответа, протягивает ей открытый кошелек, в котором традиционно вставлена фотография: — Вот. Здесь я еще тинейджер.
Я, естественно, не выдерживаю:
— Можно и мне посмотреть?
— Конечно!
На старой-старой фотографии портрет тридцатилетней женщины, напоминающей красавиц немого кино: убранные назад темные волосы, огромные глаза, нитка жемчуга.
— Какая красавица!
— Это не тинейджер, — возражает кассирша.
— Тинейджер, — настаивает старушка, — по сравнению с нынешним возрастом.
— Отлично, — говорю я, — тогда я тоже буду говорить, что я тинейджер.
– Конечно, – изумляется она, – у вас еще все впереди.
Женщины закончили покупку брюк, старушка раскланялась с продавщицей и очередью, по-прежнему состоявшей из двух человек, и они отбыли. Девочка катила инвалидную коляску, но старушка шла сама.
— Извините, пожалуйста, за то, что пришлось ждать, — обратилась к нам кассирша.
— Да что вы! Мы же понимаем, да нам и не в тягость. Дай бог до таких лет дожить и быть в такой форме.
— А я бы не хотела до таких лет дожить, — задумчиво сказала кассирша, пробивая мне брюки.
Я шла и думала – не знаю, до каких лет я хотела бы дожить, но очень бы хотелось до конца отпущенной мне жизни быть в таком здравом уме и бодром состоянии тела и духа. И еще хотелось бы, чтоб было на кого ворчать…
У представителей разных профессий разные сезоны обострения. У нас, в балетных школах, это время подготовки к отчетным концертам.
Итак, грядет концерт, все готовятся, мое дело — музыкальное сопровождение. Нервы у меня крепкие, но все равно всегда жду заявок с чувством легкой тревоги. Сегодня была первая ласточка.
Подходит педагог:
— Мы начинаем готовиться к выступлению, я выбрала музыку и хочу, чтобы вы посмотрели, там нужно немного сократить-соединить, потому что это разные части. Музыка у меня есть, я на следующей неделе вам принесу.
— Хорошо. Что вы выбрали? Может, у меня есть.
— Нам нужен гимн Финляндии.
— Простите, что нужно?
— Гимн Финляндии.
— Э-э… государственный гимн?
— Э-э… а это почтительно, под гимн?
— Да какая разница, что это, гимн — не гимн?! Это, прежде всего, музыка, и это — прекрасная музыка! Там рассвет, восходит солнце, — она начинает вздымать руки, глаза увлажняются, — и такой простор — озера и леса, это необыкновенная, очень, очень вдохновляющая музыка Сибелиуса, мы начнем с нее!
— С гимна Финляндии?
— Да!
Пытаюсь задуматься, у меня не получается.
— Вы — финка?
– Ну при чем тут это?! – отмахивается она. – Никакая я не финка, это такая музыка! Я вам принесу, увидите!
Урок закончился, перед уходом напоминаю:
— Не забудьте, пожалуйста, в следующий раз принести ноты.
— Какие ноты?
— Гимна Финляндии.
— У меня нет нот.
