Паулина перевела взгляд на Виктора, которому, как ей показалось, были адресованы эти слова. Но он, по всей видимости, на пламенные речи Фрисии не обращал ни малейшего внимания. Он был глубоко погружен в себя; опираясь на подлокотник, он с прижатыми к губам пальцами наблюдал за Мар. Его нежный и мягкий взгляд, его ласковое выражение лица вызвали в Паулине тоску: на ней его взгляд не задерживался ни на секунду, что красноречивее всех слов говорило об отсутствии к ней всякого интереса. Слишком много она рассказывала ему в письмах о Мар. Возможно, она оступилась, открыв ему мечты Мар вместо своих. С одной стороны, ей было стыдно выражаться о себе в подобных оборотах, а с другой, куда ни взгляни – Мар была в ее сердце повсюду. И не говорить о ней – значило бы утаить от него единственного человека, которого она чтила, с которым она чувствовала себя живой, который – один такой на всем белом свете – побуждал ее становиться лучше, который показал ей другой, неизведанный дотоле мир, полный книг и мифических созданий, некогда расчесывавших в водных потоках свои длинные волосы. Писать о Мар было легко, как было легко и обнаруживать на письме достоинства и устремления человека, с коим Виктору встретиться было не суждено. Однако судьба распорядилась иначе и свела их лицом к лицу. Потому она пожалела об исписанных листах, в которых восхваляла добродетели другой женщины, а не свои собственные. Паулина догадывалась, что он, глядя на Мар, соотносил рассказы о ней с ней настоящей. Она писала о Мар как о женщине, которая, не обладая особенной красотой, отличалась от остальных своей неповторимостью и совершенством. Писала, что от нее веяло сладким ароматом жасмина. «Ее безупречная жемчужная улыбка и исходящее от нее тепло всегда служат мне утешением, избавляя мое сердце от мук».
«Что я наделала?»
Сама того не желая, она передала Виктору свое восхищение Мар.
Паулина опустила взгляд на пустую чашку кофе. Едва она коснулась ручки, как к ней подошел лакей с фарфоровым кувшином в руках, готовый налить ей еще. Паулина так резко замахала головой, что невольно привлекла внимание Мар.
Глаза ее словно бы спрашивали: «Что-то случилось?»
Она покачала головой, силясь выдавить улыбку, – тщетно.
Разговор погрузился в пропасть тишины, которую никто не потрудился развеять. Солнечные лучи, проникая сквозь просветы между ветвями деревьев, падали на стол. Дети при помощи огромных опахал все так же отпугивали мошек, избавляя собравшихся от полуденного зноя. В воздухе веяло жареным сахаром и ароматами садовых цветов, перебивавшими невыносимый дух кубинских сигар.
– Ты, как я погляжу, траур решила не соблюдать, – обратилась к Мар Фрисия. – И это неплохо. Траур может покончить со всеми надеждами девушки на выданье найти себе жениха. А в твоем возрасте это непозволительно. Но ты не беспокойся: здесь мы к подобного рода вещам относимся снисходительно.
– Если вы вдруг не заметили, Фрисия, – вмешался Виктор, – у сеньориты Мар на руке траурная лента.
– Ленту носят только мужчины, – ответила она.
Мар собралась было что-то сказать, но Виктор ее опередил:
– Значит, по-вашему, это справедливо, что мужчине в знак скорби достаточно повязать на руку ленту или надеть шляпу с крепом, в то время как женщина должна носить все черное в течение следующих… двух или трех лет?
– Хороший вопрос, – заметила Урсула.
Фрисия злостно на нее покосилась: как она посмела в присутствии всех занять сторону Виктора?
– Я всего лишь хотела сказать, что здесь ее никто не посмеет упрекнуть.
– Но, Фрисия, дорогая, Виктор прав, – ответила Урсула. – Траур должен быть одинаковым как для женщин, так и для мужчин, а сейчас смерть – дело как будто исключительно женское. Из ткани, которая уходит на одну черную юбку, можно сшить десятки лент с крепами для мужчин.
В разговор вступила Мар, задумчиво вглядываясь в черноту кофе.
– Матушка говорила, что траур парализует и живых, и мертвых.
– Мудрые слова, – замутила Урсула. – Очень мудрые. Но, честно признаться, я впервые встречаю женщину с черной лентой на руке. И я вовсе не вижу в этом ничего зазорного – отнюдь: вот бы каждая из нас, когда нас коснется траур, сумела сделать то же самое.
Фрисия переменила тему разговора: против Мар у нее была припрятана еще одна карта.
– Мне передали, что ты вчера говорила с Мансой.
Прежде чем ответить, Мар отпила немного кофе.
– Медицинская часть пустует, и мне показалось, что я могла бы быть им полезной.
– И что тебе сказал этот черный мудрец? – спросила Фрисия, на лице которой уже намечалась улыбка.
Мар сделала небольшой глоток кофе и ответила:
– Что болезни негров лечат сами негры.
Все, за исключением Виктора и Паулины, засмеялись.
– Вы ходили к нему одни, без сопровождения? – изумилась Урсула.
– Я была с Солитой.
– Кто такая Солита?
– Это ее девчонка, – пояснила Фрисия. – Я приставила ее к Мар, чтобы она всюду ее сопровождала. Только она должна была дать ей знать, что там ей находиться не полагается.
– Она меня предупреждала, – заявила Мар.
