Виктор взглянул на нее, словно на птенца, только что вылупившегося из скорлупы и высунувшего наружу головку. Он достал из кармана жилета полотняный платок и, вытерев руки, вновь его спрятал. Затем обратился к ней.
– Этот вопрос должен был задать вам я. Я знаю, что вы с самого начала сравнивали меня с вашим погибшим супругом. Или я ошибаюсь?
Паулина не ожидала подобного ответа и, растерявшись, пробормотала что-то невнятное.
– Не спешите, – успокоил он ее. – Понимаю, что вы не нарочно, но в ваших письмах упоминаются всего три имени: Мар Альтамира, Нана и ваш муж Сантьяго. Я мог бы вам весь день рассказывать о каждом из них, чтобы продемонстрировать вам свой интерес, с которым я читал каждое ваше послание. Вот только о вас я не знаю практически ничего, разве что самое основное, и меня это огорчает.
Паулина признавала, что несколько писем посвятила Нане, и еще несколько – внутреннему миру Мар. Однако ей казалось, что про Санти она писала совсем немного, разве что упомянула о нем раз иди два. Хотя… Если подумать, то, может, и больше. Но в свое оправдание она могла сказать, что не писать о нем она не могла, поскольку он был частью ее жизни – и весьма значимой.
– Мне очень жаль, но говорить о себе, не упоминая о нем, мне кажется невозможным. Это все равно что… Как будто…
– Как будто вы – одно целое.
Паулина подняла блуждавший до тех пор по земле взгляд и посмотрела на Виктора.
– Да, – прошептала она, и губы ее растянулись в робкой улыбке, от которой она в ту же минуту оправилась. – Я никогда об этом не думала, но именно так я и чувствую.
Виктор вздохнул.
– Сдается мне, что вы пока не готовы вновь вступить в брак.
– Готова, – пролепетала она, глядя вдаль, на прогуливавшуюся в тени апельсиновых деревьев Мар.
– Как же тоскливо это прозвучало!
Паулина опомнилась, отдавая себе отчет в прямолинейной и неординарной натуре Виктора Гримани. Она почти не сомневалась: стоит ему заметить в ней хотя бы крупицу сомнения, как он непременно ее отвергнет. К тому же из всех претендентов здесь, в асьенде, он был единственным, кто не вызывал в ней полного неприятия. Если она не выйдет замуж за него, то Фрисия выдаст ее за другого, возможно, за одного из тех мокрых от пота служащих, которые целыми днями скакали верхом на лошади, крича и подстегивая негров. Потому она ответила:
– Я правда готова. Возможно, не готовы вы сами. Возможно, вам больше по душе Мар Альтамира. Думаете, я не вижу, какими глазами вы на нее смотрите?
Сложив за спиной руки и опустив взгляд в землю, Виктор снова зашагал.
– Она действительно вызывает во мне интерес. Не такая, как все. Вы ее очень верно описали.
– Вы бы женились на ней? – спросила Паулина, идя за ним следом.
– Что это еще за вопрос? Сеньорита Альтамира выходить замуж не хочет, и вы это прекрасно знаете. Более того, вы сами писали мне об этом.
– А если бы хотела?
– Но она не хочет.
– А если бы хотела?
– А если бы ваш муж был жив?
– Это невозможно.
Виктор снова остановился и заглянул ей в глаза.
– Этот пустой спор можно вести до конца уборки урожая. Однако вымыслы порождают беспокойство и заставляют нас страдать из-за того, что вряд ли когда-нибудь случится.
Он нежно взял ее под руку, и они продолжили идти друг подле друга. Паулине столь интимный жест показался чересчур поспешным и неподобающим, однако вырываться она не стала. Если этому человеку суждено стать ее супругом, то и относиться к нему она должна соответствующе.
– Значит, вы все еще хотите на мне жениться?
– Я взял на себя это обязательство и отказываться от него не собираюсь. Вы проделали долгий, полный опасностей путь, и вот вы здесь. Я не отступлюсь от своих слов. Но вы вправе решать за себя.
– Я тоже не думаю отступать.
Глубоко вздохнув, Виктор мягко похлопал ее по руке.
– В таком случае решено. Не беспокойтесь, нам некуда торопиться, и, прежде чем заключать союз на всю жизнь, мы можем ближе узнать друг друга.
Для Паулины «на всю жизнь» прозвучало слишком монументально, слишком грандиозно и бесповоротно. Все равно как «вовеки веков, аминь». Как союз, оканчивающийся смертью.
– Вот и славно, – ответила она и, воспользовавшись возникшей между ними откровенностью, задала ему вопрос иного толка:
– Говорят, вы проводите с этим Мансой все свое время. С чего бы? Странно предпочитать негров своим.
– Странно? – повторил он и, остановившись, взглянул на нее. – Возможно, в этом и скрывается корень всех бед.
– О чем это вы?
– Манса – человек умный. И миролюбивый, до тех пор, пока его не пытаются поставить на колени и высечь плетью. Некоторые люди рождаются гордыми, не способными сносить унижения. В Африке он был сыном вождя своего племени и привык к уважительному к себе отношению. В четырнадцать лет его вырвали из родной земли и привезли сюда. Два десятка лет он рубил на плантациях тростник, принимал участие в двух войнах, сбегал в горы, где жил в убежищах с другими беглыми рабами – симарронами. Он предпочел бы скорее убить или быть убитым, нежели терпеть унижения.
– И вы это поддерживаете?
