– Было время, когда я чувствовал себя совершенно как он: юноша, заброшенный на чужую землю, во власть к местным жителям. Приключилось это в нескольких поселениях одного острова в Тихом океане. Некоторые чуть было мне не поклонялись: они верили, будто я – воплощение света, существо бескровное и не чувствующее боли… Представьте, что произошло, когда они решили это проверить.
– Что произошло?
– Из моих вен брызнула кровь, а из груди вырвались крики боли. Тогда они приняли меня за злого духа с дурным глазом, которого следовало отправить назад в мир мертвых. Поверьте: мгновение, когда испытываешь животный ужас, остается в памяти на всю жизнь. И ничто не сближает двух человек так, как перенесенное ими общее страдание. Тогда я готов был убить, лишь бы спастись. Живущие здесь африканцы помнят свою землю, помнят, как их из нее вырвали. Они успели вкусить свободы. Вот почему им так трудно подчиняться. Рабство – настоящая язва на лике человечества.
– Но ведь оно существовало всегда. В Библии говорится, что каждому существу отведено свое место. Там есть и свободные, и рабы. Если то позволяет слово Божие, то кто мы такие, чтобы судить?
– В Библии также говорится о продаже жен, – громко возразил Виктор. – В рабство. Если бы я захотел вас сейчас женить на себе против вашей воли, как бы вы себя чувствовали?
– Вряд ли бы я обрадовалась.
– Согласились бы?
– Для этого я сюда и приехала.
– Но вы можете отказаться, не понравься я вам как супруг. Будь я, по-вашему, подлым и ничтожным человеком, согласились бы?
– Не знаю…
– Не знаете?
От тона Виктора Гримани, глядевшего на нее так, словно она была неспособна к собственному мнению, Паулине стало неловко.
– Не все зависит только от меня! – не выдержала она. – Фрисия мне не позволит. Если я не выйду замуж за вас, она выдаст меня за другого. А моя семья, которая осталась в Испании, нуждается в помощи.
– Так вот оно что… Вас заставляют выйти замуж. И вы приносите себя в жертву ради остальных.
– Да, ради остальных! Но и ради себя тоже. Я не хочу всю жизнь зависеть от дяди с тетушкой. Я сказала Мар, что все равно соглашусь, если только вы не какой-нибудь кретин.
Удивленный внезапным приступом откровенности, Виктор взглянул на нее, не зная, радоваться ли услышанному или, напротив, печалиться. Наконец он улыбнулся.
– Какое облегчение, что я, по-вашему, не кретин.
– Не смейтесь. Но раз уж мы начали, признаюсь: отец Гало подумал обо мне в последнюю очередь. Вы имеете право знать. Я сирота, вдова и без денег, и о ком-нибудь вашего положения я не смела и мечтать. Я не могу всю жизнь проплакать по погибшему супругу, и для меня это большая удача. Не ждите, что я завтра же вас полюблю, но если вы будете относиться ко мне с уважением, я стану вам верной и ласковой женой. Я не боюсь работы с утра до ночи и в состоянии сама вести хозяйство.
Окончив свои речи, Паулина заметила, что взгляд Виктора был устремлен куда-то за нее. Как неприлично, подумала она: пока она говорила ему о своих чувствах, он… Но, обернувшись, она обнаружила полыхавший горизонт и извивавшийся на фоне синего неба столб дыма.
– Что это? – спросила она. – Пожар?
– Похоже.
– В асьенде?
– Не уверен. Кажется, горят земли колонов.
– Слава богу.
Виктор бросил на нее суровый взгляд. Что она опять сказала не так?
Твердой походкой меж апельсиновых деревьев к ним стремительно направлялась Мар; она тоже заметила пламя.
– Паулина, надеюсь, вы меня извините, – решительно произнес он, нежно взяв ее за плечи. – У нас еще будет время все обсудить, обещаю. Сейчас же я должен вас покинуть. Вы с Мар отправляйтесь как можно скорее в особняк. Теперь здесь небезопасно. Если ветер переменится, весь дым пойдет на вас.
– Но Виктор…
– Поторопитесь!
Черный шелк дыма спиралью поднимался в небо; от палящего зноя линия горизонта расплывалась. Неустанно звонил колокол, оповещая весь батей о случившемся. Паулина с Мар поспешили в сады, где мужчины уже собирались на пожар. Виктор, Паскаль и Гильермо отправились за лошадьми. Женщин среди них не было, и в садах суетились одни лишь домработники, убиравшие со стола.
