Собравшиеся там служащие асьенды не делали ничего, чтобы потушить огонь. Всадники скакали из стороны в сторону, следя за межами и проверяя действенность противопожарных полос, отделявших территорию асьенды от земель колонов. Асьенде огонь не угрожал, а потому они даже не спешились, и рабочим только и оставалось, что расширять ничем не засаженную землю, предназначенную остановить огонь. За чем им и приходилось следить, так это за ветром, который мог перекинуться на растительность и привести к пожару на плантации; а в этом всадникам равных не было: они скакали вдоль межей, следя за каждой малейшей горящей щепкой, подхваченной ветром.
– Они не собираются тушить? – спросила Мар Ариэля.
– Видимо, нет, нинья
– Но почему?
Ариэль опустил голову, словно бы не желая отвечать.
Мар оглянулась по сторонам. Целые семьи – мужчины, женщины, дети – старались потушить расползавшиеся языки пламени, еще не набравшиеся сил. В ход шли зеленые ветки, одеяла и все, что попадалось под руку, однако толку было мало. Ни один служащий асьенды не предпринял ни малейшей попытки им помочь. При виде подобного безразличия сердцебиение Мар участилось, и она собралась уже было спрыгнуть с лошади.
Но Ариэль остановил ее.
– Вы ничего не измените, нинья
– Но эти несчастные же потеряют все.
Ариэль кивнул.
Колоны сбивали пламя, суетились и кричали. Женщины тушили внезапно вспыхивавший подол юбки. Зрелище было прискорбным, и спокойно смотреть на это Мар не могла. Вдруг она заметила среди негров одного белого человека.
– Это мастер? Мастер сахароварения? – спросила она Ариэля, указывая на него.
Ариэль не стал даже всматриваться, действительно ли это был Виктор Гримани. Он не сомневался.
–
Мар стиснула зубы.
– Я тоже, – сказала она и спрыгнула с лошади.
– Нинья
Мар колебалась. Она посмотрела на пожар и на несчастных людей, пытавшихся потушить пламя, затем перевела взгляд на Ариэля, чьи глаза выражали глубокий страх, от которого у нее невольно сжалась челюсть, и, выругавшись такими словами, которых он никогда прежде ни от одной женщины не слыхивал, вновь взобралась на лошадь. Мар не сводила глаз с Виктора Гримани: он старался организовать мужчин и женщин и добраться до стоявшего позади одной из горевших хижин бака с водой. Но все было тщетно. Языки пламени охватили хижину и достигли небольшого бака, из которого теперь поднимался в небо белый столб пара.
Мар с Ариэлем остались на своих местах, рядом с другими служащими асьенды, глядя на всполохи огня, пожиравшего все на своем пути; они наблюдали, как люди за какие-то несколько часов теряли нажитое за всю жизнь, свои средства к существованию. Мар казалось, будто она очутилась на земле прекрасной, но вместе с тем жестокой к беспомощным. На каждом шагу ее поджидала новая несправедливость. Когда она привыкнет к этой порочности и станет легче смотреть на несчастия людей, которых она даже не знала?
По пути домой, под медленный ход лошадей, с устремленным в землю печальным взглядом и испачканным сажей лицом Мар снова принялась расспрашивать Ариэля.
Как ни старался Ариэль уйти от ответа, он все же рассказал ей, что жившие рядом с асьендой колоны в большинстве своем в прошлом рабы, которые, получив свободу, сумели купить небольшие участки земли под сахарный тростник. Также там жили бывшие владельцы асьенд, которым оказалось не по карману превратить свои мануфактуры, державшиеся на животной силе, в производственные узлы. Паровые машины стоили очень дорого и окупались с большим трудом. Потому владельцам небольших асьенд пришлось отказаться от производства сахара и заняться выращиванием тростника. Они пользовались одним лишь преимуществом – устанавливать цены и решать, кому продавать свой товар, потому они пребывали в вечной вражде с владельцами крупных асьенд. Когда же случались подобные несчастия, колоны обыкновенно продавали свои выгоревшие, бесплодные земли, которые теперь не стоили ничего, единственным заинтересованным в них покупателям – хозяевам соседних владений.
Мар догадалась о том, что Ариэль не осмелился произнести вслух, но что звучало в каждом сказанном им слове.
Пожар подстроили.
