Пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить отца сопроводить Мар на мессу. Доктору Хустино не здоровилось, его знобило, сознание путалось. Он желал бы остаться у себя в спальне, в полной темноте и одиночестве, с плотно закрытыми ставнями. Но Мар уговаривала его и умоляла, и наконец он поднялся. Волосы и борода его поседели еще сильней, и последние белокурые локоны, еще недавно покрывавшие голову, теперь, казалось, посеребрило горе. Он оделся повседневно, за исключением черного галстука и траурной ленты, и, подойдя к прикроватной тумбочке, взял героиновый сироп. Открыв бутылочку, он сделал глоток в присутствии обескураженной Мар, которая глядела на него с упреком, пока он вворачивал пробку.
Доктор Хустино обернулся к дочери, лицо его сковывала беспомощность.
– Порой я думаю, что мне надо было броситься в океан вслед за ней.
У Мар от этих слов перехватило дыхание.
– Что вы такое говорите?
– Я не вернусь домой без твоей матери. Не смогу. Я умру на этом острове. Мне больше никогда не увидеть ни твоих братьев, ни их детей. Мне тошно от одной мысли написать им письмо.
– Не беспокойтесь, отец, написать им могу я сама. Но, пожалуйста, прошу вас, не говорите так. Просто думайте о следующем шаге – иначе пережить горе невозможно. Разве вы не понимаете, что, когда я вижу вас в таком состоянии, у меня внутри все разрывается? Вы тянете меня за собой, в темноту, в которой прячетесь. Умоляю вас, бросьте вы этот сироп – он лишь затуманивает вам разум. Только трусы скрываются от боли, но вы же не трус.
Доктор Хустино сел на кровать и опустил на грудь голову; руки неподвижно лежали на коленях.
– Тебе не понять. Храбрости мне придавала любовь твоей матери. Рядом с ней я мог пережить все что угодно.
– Отец, я видела, как вы сами, своими руками закрывали веки людям, чьи жизни унесли страшные болезни. Боль вам не чужда.
– Чужая боль, Мар, быстро забывается. Я не боюсь ни болезни, ни смерти, а вот вины я боюсь до ужаса. Она высасывает жизнь, и нет ничего хуже, чем продолжать жить, когда ты уже мертв.
– Но вы же ни в чем не виноваты…
В его глазах сверкнула ярость на себя самого.
– Я виноват, что повез ее сюда! Она не хотела… Знала, как это опасно. Она все знала, но решила последовать за мной. Я должен был думать не только о себе. Должен был думать…
Мар подошла к нему, присела рядом на кровать и обняла его так, словно отец был несчастным ребенком, нуждавшимся в утешении матери.
– Не опускайте руки, отец, чего бы вам это ни стоило, – сказала она, ощущая вкус соли от упавшей на губы слезы. – Иногда проявить отвагу – значит крепко сжать зубы и продолжать жить.
Руки доктора Хустино больше не дрожали. Сироп начинал действовать, боль растворялась, превращаясь в окутывавший его голову нимб и становясь наконец выносимой.
Немного от нее отстранясь, доктор Хустино поцеловал Мар в лоб. Затем поднялся и отыскал шляпу. Взяв ее в руки, он взглянул на нее так, словно перед ним разверзлась пропасть. В этой темноте он блуждал несколько минут.
– Я выброшу этот сироп после службы, – произнес наконец он. – Клянусь памятью твоей матери.
Доктор Хустино никогда прежде не клялся. Ни Господу, ни всем святым. Потому Мар поверила ему: он скорее предпочтет умереть, чем нарушить клятву.
Мар повязала на голову черную кружевную вуаль, взяла отца под руку, и они вместе вышли из дома в сторону церкви. На улице, по ту сторону сада, их поджидал Ариэль с двуколкой. В воздухе пахло гарью. Вдали еще виднелись сгустки серого дыма. Ариэль сказал, что пожар обратил земли колонов в пепел, и скоро они явятся к Фрисии с предложением о продаже.
Когда Ариэль остановил в тени храма двуколку, с колокольни все еще раздавался поминальный звон. К ним навстречу вышел отец Мигель. Его сопровождали Фрисия с доном Педро, недалеко от которых стоял Орихенес в форме кучера: в расшитой галунами ливрее со скругленными бортами, в высоких сапогах, в широкополой шляпе из пальмового листа и с повязанным на шее шелковым платком. С пояса свисал мачете, увенчанный серебряной рукоятью. Рядом – два кресла с ковром, чтобы хозяева во время службы не испытывали неудобств.
На входе, у двустворчатой двери, Мар с доктором Хустино принимали соболезнования от всех присутствовавших, которые по одному входили в церковь. Настал черед Диего Камблора, и Мар, буркнув что-то про себя, уставилась прямо ему в глаза. Она хотела дать ему понять, что ничего у него не выйдет, что Баси ему не забрать, что мужем он был недостойным и что гореть ему в аду.
Но Диего на нее даже не взглянул, а ограничился лишь одной адресованной доктору Хустино избитой фразой соболезнования и тут же нырнул в храм, словно заяц в нору. Мар отыскала в толпе Баси. Они вместе с Мамитой и Солитой стояли в тени сейбы. Неподалеку были и Паулина с Росалией; головы им покрывали черные прозрачные вуали. Когда поток людей стих, Мар заметила приближавшегося к ним Виктора Гримани в обыкновенной компании Мансы Мандинги.
