Надев шляпу, Диего большими шагами направился к особняку. Мар присела на грубую скамью, стоявшую в тени сейбы. Ноги ее подкашивались. Пережив множество волнений за слишком короткий срок, она чувствовала себя уставшей и измученной; сказывались и напряжение, и вчерашняя верховая езда.
Сидя в тени, она наблюдала за шествием рабочих, подтягивавшихся на вторую мессу. Ей вспомнились слова Фрисии о том, как негры одевались в церковь. Тогда она не придала им значения, однако теперь вынуждена была признать, что увиденное ею и правда походило на карнавал. Женщины были в лакированных туфлях, шелковых чулках и ситцевых платьях. Пальцы их украшали золотые кольца, а на головах красовались шляпы, отделанные цветами один другого крупнее. На мужчинах были сюртуки, и касторовые шляпы, и трости с золотыми рукоятками. Детей тоже разодели в пух и прах, так, что на их маленьких тельцах больше не помещалось ни одно украшение.
Всей этой пестрой толпой они направились в церковь. И, к великому изумлению Мар, отец Мигель позволил им войти.
Немного передохнув и набравшись сил, Мар подошла к оставшимся распахнутыми дверям церкви. Среди гротескно наряженной массы она увидела две воздержанно одетые точки: Мамиту с Солитой. Женщины стояли по одну сторону, мужчины – по другую, и вся эта необыкновенная паства собралась на службу не столько из чувства веры, сколько, по всей вероятности, из чувства долга.
Отец Мигель стоял за кафедрой. С каждой минутой его проповедь становилась все более суровой, пока наконец рокот его голоса не прокатился по воздуху громом. Лицо его выражало гнев, поднятая вверх рука сжалась в кулак. Между ним и священником, только что отслужившим панихиду по донье Ане, не было ничего общего. Отец Мигель превратился в ангела истребления. Он криком предрекал собравшимся, что гореть им в аду, коли они продолжат воровать друг у друга свиней, и неважно, что один – конго, другой – карабали, а третий – мандинга. Что все они – братья и должны друг друга уважать. И что предаваться соитию на лесоповале было точно таким же грехом, как и совокупляться с женщинами в полях.
– И когда настанет вам час предстать перед Господом, сначала ответите вы перед Святым Петром, охраняющим врата небесные! И что он вам, по-вашему, скажет? Господь видит все! У, безбожники, не верите! Он всемогущ! Он вездесущ! Встаньте на колени и молитесь о пощаде! Ибо завтра врата небесные переступит лишь тот, кто чист от греха! А кто охраняет врата небесные?
В храме воцарилось не молчание – гробовая тишина.
– Святой Петр? – послышался испуганный голос.
– Верно! – вскричал отец Мигель. – Святой Петр! А что Святой Петр сделает с грешниками?
Прихожане переглянулись, не осмеливаясь произнести ни слова, потому как произнести их было все равно что признаться в тех прегрешениях, о которых только что говорил отец Мигель.
– Закроет врата перед вашими носами, – изрек он. – За воровство, рукоблудие, содомию и разврат! Кто не переступит золотых ворот Рая, тому гореть в адском огне веки вечные! Покайтесь! Опустите головы и молитесь о прощении! И исповедуйтесь, дети мои, ибо чистилище полно сомневающихся!
Снова повисло молчание. Отец Мигель, опустившись грудью на край кафедры, вытер платком проступивший пот.
– А
Отец Мигель взвесил ответ. И наконец с выдохом произнес:
– Сколько потребуется!
Мар шла по батею, еле волоча ноги.
Не желая отставать, Солита держалась за юбку; Мамита шагала чуть позади. Мар начинала понимать, где оказалась, и сомневалась, хватит ли у нее сил выдержать это все. Помимо собственного горя и горя отца, она хотела защитить Баси от ее прошлого, желала помочь больным Мансы: их было много, а лекарств, которыми располагала медицинская часть, у них не имелось. Царившие здесь несправедливость и неравенство прорастали, словно сорняки в саду.
И ей хотелось вырвать их все до одного.
Матушка научила ее бороться с жестокостью, произволом и растлением, вот только предупредить она ее не предупредила, что борьба эта – просто потому, что она родилась женщиной, – будет куда более кровопролитной. А поскольку она умолчала об этом, поскольку не дала ей понять, что тащить ей эту ношу по жизни, то она ей казалась посильной. Однако Мар пришлось признать, что в одном Диего все же был прав: они не в Коломбресе. И здесь, в асьенде, она – всего лишь сеньорита, не внушавшая доверия и не сумевшая завоевать ничьего сердца. А этот грех для женщины был непростителен.
«К черту его».
Они уже подходили к дому, когда увидели спускавшегося по ступеням Диего. Шел он быстро, словно бы опасаясь, что его заметят. Мар ускорила шаг, не стесняясь про себя в выражениях. Было жарко; ее мучила жажда и хотелось перевести дух, но, перешагнув порог дома, она увидела ожидавшую ее встревоженную Баси.
– Доктор отдыхает, – сказала она. – Кажется, спокоен.
Предчувствуя размолвку, Мамита увела Солиту в кухню.
– Я видела Диего у нас на пороге, – выпалила Мар.
На глазах Баси проступили слезы.
