Мастер сахарного дела полностью

Развалившись в кресле и пыхтя, как паровоз, Мамита принялась рассуждать об африканских народностях. Конго были приземистые и крепкие, карабали – обычные, а мандинга – высокомерные верзилы. А раз Солита – низенькая и сбитая, значит, отцом ей точно был конго.

– Так думаю я, – заявила Мамита. – Глаза у ней не как у китацев, кожа ченная. Да и ротточком она небольшая. Конго, нинья Ма, – колдуны, и подчиняют себе людей. Они носятся по лесоповалу, скачу, как бешеные, и набрасываются на тебя сзади, голося, что резаные поросята. А на следующи день несчастный того… кикирибу мандинга.

– Несчастный что?

– Ну, помирае, нинья Ма. Не нравится мне думать об этом, в животе так и крути от всех этих нехороших дел. Потому я на лесопова и не суюсь и работаю дома, сами знаете.

– А вы с Ариэлем к кому принадлежите?

– Мы карабали, нинья Ма. Говоря, мы тоже шальные и что в на от лукуми перетекла вся злось, а те так и остались ни с чем. Но я так не считаю. Нет же?

– Значит, Солита живет с матерью…

– Куда там, нинья Ма. Солита[16] живет, как гласит ее имя: одна-одинешенька. Качуча – так звали ее ма – сбежала с одним мулатом на кофеные плантации Матансас. Спесивый, каких поиска. Больше ее и не видали. Солита не поннит матери: кода та ушла, она была совсем еще махонькой.

– Где же она тогда живет?

– До семи ле она жила в бараке для негритя, среди малышей. Во время рабства Мамой тогда была я, ну, сами знаете, потому меня и зову Мамита. А с семи она живет везде – и нидде. Потому она начала ходить в церковь и молиться Боу, чтобы заня потом теплое местечко дворни. Как по мне, это даже к добру. Качуча пристрастилась бра чужое беспроса. Она хуже Иуды и очень глупая. Солите бе нее лучше.

Однажды Мар попросила Ариэля отвезти ее в бараки посмотреть, как начинался рабочий день. Тот скорчил гримасу, но через несколько минут все же появился у дома с двуколкой. Мар села в экипаж, они направились на другую сторону батея и остановились в нескольких метрах от патио. Пробило полседьмого утра; бригадиры уже собирали рабочих во дворе. Один из них, под контролем надсмотрщика, коим был подлец Диего, распределял обязанности на текущий день. Он назначил рабочих на еще не убранные сектора, носившие имена святых, и вся толпа зашевелилась. Самые удачливые заняли места в вагонах локомотива, представлявшие собой деревянные клетки; другие взобрались на возы с волами; большинство же отправились пешком, разделившись, как пояснил Ариэль, на группы согласно происхождению: с одной стороны шагали карабали, с другой – конго, поодаль шли мандинга. Во время рабства, пояснил он, распределяться по народностям им запрещалось.

– Во избежание интлиг и постанчески настроений, нинья Ма.

Некоторые женщины несли детей на спинах, в платках, завязанных на груди узлом. Мар представила их в полуденный зной с непокрытыми головами. Матерям, размышляла Мар, нужно было кормить их грудью как можно чаще, чтобы подпитывать их влагой. Но разрешалось ли им уделять своим детям столько времени? Неудивительно, почему детская смертность в асьендах достигала таких высоких отметок.

– Почему они не оставляют детей в бараке для малышей? Фрисия говорила, что дети младше семи лет могли находиться там, пока матери работали.

Ариэль вскинул бровями.

– Слишко ного детей и слишко мало нянек.

Золотой свет восходящего солнца блеснул на лезвиях мачете в руках рабочих. С восточной стороны на горизонте разворачивались красно-оранжевые лоскуты, и пальмовые листья на фоне неба напоминали языки пламени. Дети бегали и играли, не выпуская изо рта кусочки тростника. Кто-то вел волов, подгоняя их ударами и шлепками по ногам.

– Скажите, Ариэль, сколько часов в день они работают в поле?

Ариэль, которого отделяли от экипажа шесты, прикрепленные к конской упряжи, обернулся и взглянул на Мар.

– С утреннего колоконого звона до веченнего, с перерывом на обе.

– Но утренние колокола звонят полпятого. Зачем так рано?

– Чтобы успе принести в котельную дро и покормить животны. С восходом солнца они уже иду на поля. – Он замолчал, желая убедиться, что его поняли; порой Ариэлю казалось, будто нинья Ма разбирала его произношение с трудом. – Но в воскресенье у них выхонной.

– Какая у них заработная плата?

Ариэль не стал вдаваться в подробности, будто побаивался об этом говорить. Тогда Мар, желая выведать у него нужные ей сведения, обрушила на него град менее щекотливых вопросов. Так она узнала, например, что на заводе производились свои собственные монеты, или, как он их назвал, жетоны. Были жетоны стоимостью в уборку, в пол-уборки, в день и даже в час. Также изготовляли жетоны, равные одному песо, пяти, десяти и двадцати. Но все они имели вес лишь в асьенде. С их помощью можно было торговаться, покупать, продавать, ходить в кабак или в лавку, но за пределами асьенды их ценность снижалась до алюминиевой пластинки.