Чем глубже по лестнице спускалась Паулина, тем свежее становился воздух. От холодного пола кожа покрылась мурашками. Дойдя до последней ступени, она пошла по тоннелю, протянувшемуся на много вар вперед. Она прислушалась: со всех сторон до нее долетал еле уловимый шорох, будто бы вся находившаяся неподалеку жизнь разбежалась в разные стороны. Что-то проползло ей по ногам, и Паулина, стиснув губы в попытке сдержать вопль, поспешила вглубь, на лившийся от Фрисиной лампы свет.
Туннель поворачивал направо, затем – налево. И наконец за очередным поворотом преследуемый ею огонек остановился.
В ногах жгло, в воздухе пахло падалью, но Паулина, преодолев последние несколько вар, отделявших ее от Фрисии, прижалась спиной к стене. Там она и притаилась.
Раздался шепот голосов. Фрисия была не одна. Наконец Паулина осмелилась выглянуть из своего укрытия – и увидела квадратную залу с каменными стенами, по которым вверх ползли мрачные тени. У Паулины пересохло во рту, от дурных запахов закружилась голова, но разглядеть Фрисию она все же сумела: та зажигала свечи, стоявшие на чем-то наподобие алтаря, воздвигнутого у стены справа. Дрожащий желтоватый свет озарил пространство, и взору Паулины теперь открылось все.
Откуда-то из темноты появился Орихенес. На нем были одни лишь завязанные на талии кальсоны и ожерелье на груди. В свете огня его мощное тело блестело, словно ониксовая статуя. Он сел на пол, зажав коленями небольшой барабан. И начал по нему постукивать. Зала наполнилась глухим, сухим звуком. Изо рта зловещей литанией вырвались африканские слова.
Начался ритуал. Орихенес причитал, стуча в барабан. Вскоре подключилась и Фрисия: руки ее поднимались к потолку пещеры, голова неспешно вращалась; согнувшись пополам, она коснулась ладонями земли. Члены ее вытягивались и сокращались вновь и вновь, напоминая лапы паука в предсмертных конвульсиях.
Орихенес ускорил ритм. Движения Фрисии стали резче. Схватившись за края рубашки, она через голову сняла ее и, оставшись совершенно нагой, продолжила танцевать перед Орихенесом, открывая ему всю себя. Паулина смотрела в оба глаза. Она стала свидетелем того, что видеть была не должна. Не хотела. Ее вдруг осенило: если Фрисия ее заметит, то никакие мольбы о прощении ее не спасут; тогда Паулину охватило глубокое беспокойство, превратившее страх в самый настоящий ужас.
Когда Паулине казалось, что дальше уже некуда, Фрисия задвигалась еще яростней. Орихенес читал, стиснув челюсти; слова разбивались о его крепкие зубы. Разумом Фрисии овладела некая потусторонняя сила, вынуждавшая ее тело совершать подобные движения.
Через несколько минут, не переставая причитать, Орихенес отложил барабан и поднялся. Надменный и сильный, словно вытесанный из гагата бог, он исчез где-то в тени и мгновение спустя вновь вышел на свет, ведя за руку какую-то чернокожую девушку, одетую в одни перепачканные нижние юбки. Она была совсем юна и выглядела изможденной. Ноги ее, едва способные удержать собственный вес, подкашивались. Как у большинства негритянок, волосы у нее были короткие и кудрявые; выпученные глаза смотрели в никуда. Неуклюжими, валкими движениями рук и ног она походила на пьяных мужиков на народных гуляниях в Коломбресе.
Здесь, подумала про себя Паулина, она явно лишняя.
Она находилась в серьезной опасности и в сердцах выругала себя: кого, в конце концов, она из себя возомнила? Выругалась она заодно и на Санти, но вскоре опомнилась и попросила у него прощения. И помощи – выбраться из этого ужаса целой и невредимой.
Орихенес отпустил девушку и снова сел, зажав коленями барабан. Фрисия задвигалась еще исступленней и, заскрежетав зубами, жутко зарычала. Пытаясь сдержать крик, Паулина заткнула ладонями уши и с силой сжала губы.
Стоявшая между ними девушка била руками по воздуху, будто бы защищаясь от нападавших на нее со всех сторон невидимых врагов. Рассудок ее был затуманен; ее поглотило известное лишь ей одной видение, с каждым разом заставлявшее ее все сильнее и яростнее кричать от обуревавшего ее страха.
Что происходило у нее в голове? Что видел ее разум, вынуждавший ее так себя вести?
Не в силах оторвать глаз, Паулина видела, как Фрисия подошла к жертвенному столу и взяла какой-то предмет, сверкнувший в свете свечей янтарным блеском. Нож. Фрисия держала его угрожающе крепко, словно бы намереваясь использовать его против кого-то.
Затем подошла к девушке.
Отвела руку назад…
Паулина вытаращила от изумления глаза. И резко вздохнула, готовая закричать что есть мочи.
Но достигший крайней степени испуг угас в чьих-то жестких, словно ветви каштана, пальцах, зажавших ей рот. В груди зарождался всепоглощающий ужас, как тогда, в детстве, когда из глубины Сумеречной долины до нее долетал волчий вой. Ухом она ощутила чье-то теплое, прерывистое дыхание, давшее ей понять: кто бы то ни был, дышалось ему тоже непросто.
