Мастер сахарного дела полностью

Работа в полях так ее утомляла, что начала она бездельничать и лениться и оставалась в бараках бока отлеживать. В те дни она не получала положенных ей вяленого мяса с хлебом, а потому ей больше ничего не оставалось, кроме как без спроса ходить на чужие огороды и добывать себе пропитание. Ни у свирепых мандинга, которых она считала своими, ни у злых колдунов конго, коим был ее отец, воровать она не хотела, а потому повадилась на огороды чуждых ей карабали. Там она наедалась до отвала всем, что попадалось под руку и что можно было есть сырым.

Однажды, едва она вошла в огород, как прямо с поличным ее поймал Ариэль и за ухо оттащил к Мамите, которая в свою очередь немедля отвела ее к отцу Мигелю, чтобы тот воспитал из нее хорошую дворовую.

Ох и намучился же отец Мигель выбивать у нее из головы языческих божеств и вбивать на их место святых католических, и Солита вконец растерялась, кому же молиться: то ли святой Рите Кашийской, то ли йорубским ориша. Не желая, ко всему прочему, гнуть спину на тростниковых плантациях, она с особым усердием выучила все молитвы, которые повторял ей отец Мигель, с хорошим испанским произношением. Когда она их запомнила – а было ей тогда лет девять, – отец Мигель пристроил ее в особняк, на кухню к Ремедиос, поручившей ей ощипывать кур и выковыривать из овощей червячков. Тогда-то и случились у нее первые столкновения с Педрито, который не упускал случая поизмываться над ней. Если Солита целое утро чистила овощи, то позже в них откуда ни возьмись появлялись муравьи. Если Ремедиос посылала ее за спелыми манго, то на их месте позже находились зеленые. Если ей велели вымыть на кухне пол, то наутро он оказывался залит всевозможными помоями и объедками. Нагоняев она натерпелась столько, что однажды, облущив полный ящик кукурузы, спряталась в кухне со стержнем початка в руке, готовая швырнуть его в кого угодно, кто стоял за этими злодеяниями. Так она увидела Педрито: войдя в кухню, он разбросал по зернам шерсть. Солита не сдержалась и кинула в него кукурузный стержень, попав ему прямо в спину. Затем, воспользовавшись его растерянностью, выбежала из кухни и налетела прямо на юбки Ремедиос. Схватив ее за руку, Ремедиос отругала ее, чтобы она не носилась по дому, как угоелая. А тем временем на нее коршуном налетел Педрито с початком. И принялся ее колотить, будто то была не кукуруза, а самый настоящий нож. Солита кричала и извивалась, но даже Ремедиос не смогла защитить ее от ударов Педрито. Наконец она выпустила ее, и Солита убежала. От адресованного ей взгляда Педрито – как посмела она ее отпустить? – Ремедиос вздрогнула. В повязанной на лбу в узел белой косынке, Ремедиос только и оставалось, что отвернуться, чтоб в глаза его не видеть, хотя она за милую душу задала бы этому мальцу такую трепку, от которой мозги бы на место и вправились, а то голова у него отчаянная, а в груди вместо сердца – железяка. Обо всем об этом Ремедиос в присутствии Солиты рассказывала другой домработнице, показывая ей тем временем следы от ударов на коже. Однако ни одному негру в асьенде и в голову бы не пришло отругать хозяйского сына под страхом оказаться на месте того карабали, Ариэля, которого однажды уже высекли, а потому издевательство Педрито так и осталось безнаказанным.

Все это случилось, пока Фрисия находилась в Испании. Когда же она вернулась, Ремедиос, желая спасти девочку от рук Педрито, повела ее прямо к хозяйке – приставить ее девчонкой к докторовой дочери. Солита вспоминала, как Фрисия, пристально ее оглядев, вместо ответа лишь презрительно кивнула. На следующее утро Солита проснулась под звон колоколов, в своем сиротливом углу, что в бараке для малышей. Руки и спина, покрытые синяками размером с монету, ныли от боли, но внутри ее переполняла радость. Она слышала, что ниньи покупали своим девчонкам платья и даже оставляли их ночевать рядом с собой, и в груди у нее что-то затеплилось. Располагая временем, Солита начала не спеша собираться: облизнув ладони, она провела ими по лицу и волосам, в точности как умывались самые чистоплотные из известных ей животных – кошки. И, не чуя под собой ног, помчалась к дому доктора на свою новую работу: смотреть за ниньей Ма.