Подобное обращение уязвило Паулину: хилой она себя не считала. Неграмотной – да, но только не хилой и не слабой. Потому в комнату она вернулась, зализывая раны. На землях у дяди с тетей она работала, как вол, переносила и холод, и дождь, и град, и пальцы у нее были постоянно обморожены. Слабой она себя никогда не чувствовала: сил и желания ее лишала одна только глубокая печаль. Но плоть ее была такой же выносливой, как у любой другой женщины. Воскресная мигрень быстро прошла. Только члены ее ощущались вялыми, тяжелыми и ленивыми, точно сухие ветви дерева. Подобного она прежде не испытывала. Даже в самые грустные мгновения жизни в ней сохранялась энергия молодости. То, что делалось с ней в последние дни, ее существу было совершенно не свойственно.
В комнате, оставшись наедине с собой, она с облегчением выдохнула. Нет, причиной ее плохого самочувствия была Фрисия, и у нее никак не выходило из головы увиденное там, в тоннеле. К счастью, жить с ней под одной крышей оставалось всего три дня. Когда она выйдет за Виктора, ноги ее в этом доме не будет.
Паулина поставила букет в вазу с водой. Самые большие цветы теперь едва выдерживали собственный вес и некрасиво свисали со стеблей. Но Паулину это не смущало: поставив вазу на тумбочку, она всей грудью вдохнула их сладкий аромат и прилегла ненадолго отдохнуть.
Она провалилась в глубокий сон и проспала до самого обеда; а когда проснулась, перед глазами стояли сцены из привидевшегося кошмара с участием Санти. В день их с Виктором свадьбы он вдруг появился в церкви и стал ее упрекать, как при живом-то супруге она могла выйти замуж за другого. В голове все еще раздавался его голос, порицавший ее за позабытую любовь. Все было отчетливо, словно в жизни. Словно не во сне, а наяву.
Она поднялась с кровати, и в висках резко застучало. Точно так же начиналась мигрень в воскресенье, и Паулина испугалась ее возвращения. Приведя себя в порядок, она осталась ненадолго в спальне дожидаться, когда пробьет три, чтобы пойти в столовую. Фрисия к тому времени, должно быть, уснет. Тогда Паулина снова вошла в уборную и посмотрела на себя в зеркало, занимавшее чуть ли не всю стену. С глазами опять творилось что-то необыкновенное.
«Что со мной?»
За ее спиной в отражении появился Санти. Был он совсем как живой, и Паулина от потрясения вскрикнула. Обернулась – никого. Уж не лишилась ли она разума? Мысли о сумасшествии и причастности к нему Фрисии вызвали в ней глубокое беспокойство. Пропитанная ароматом цветов атмосфера комнаты показалась Паулине невыносимой, и она насилу оттуда вырвалась.
Она вошла в столовую, когда дон Педро при помощи своего верного лакея уже поднимался из-за стола. Рядом с ним, разводя руки в стороны и каркая, кривлялся Педрито.
– Я птица-убийца! – кричал он, тыкая отцу в спину затупленным ножом. – Я ворон!
От его смеха у Паулины застыла в венах кровь. Дон Педро от страха крутился из стороны в сторону и, размахивая и сотрясая в воздухе тростью, всячески старался спугнуть вредителя, а Педрито тем временем нагибался и прятался за колонной, не переставая каркать.
Вальдо не вмешивался, хотя ему было явно неловко. Он тянул дона Педро за руку, пытаясь как можно скорее увести оттуда хозяина и избавить его от издевательств и насмешек сына; во взгляде его отражался страх сказать или сделать что-то не в угоду Педрито и отвечать потом перед самой хозяйкой.
–
Грудь дона Педро вздымалась от страха, на лице застыло выражение страха.
– Они сзади, – пробормотал тот слабым старческим голосом, не свойственным мужчине, которому не было и шестидесяти. – Я их слышу…
– Их нет, хозяин, это говорю вам я, Вальдо.
– Они здесь! – завопил Педрито, выбежав из укрытия и набросившись на дона Педро со спины, изображая тупым ножом птичьи клевки.
Дон Педро завертелся и от ужаса закричал. Обеспокоенная его состоянием Паулина не выдержала.
– Хватит! – Она подошла к Педрито и, схватив его за руку, стала тянуть вверх, пока пальцы не разжались и нож не выпал. – И не стыдно тебе так обращаться с отцом?
– Отпусти меня, гадина!
Паулина его отпустила. В дверях кухни появилась Ремедиос: от страха, что Педрито – как случалось всякий раз, когда ему что-то не нравилось, – позовет мать, она прикрыла ладонью рот.
– Уведите дона Педро, – обратилась Паулина к Вальдо.
Вальдо снова потянул дона Педро, но Педрито сдаваться не собирался: он нагнулся и подобрал нож другой рукой. Паулина шлепнула его, и нож снова упал.
– Идиотка! Я все матери расскажу!
– А я расскажу ей, как ты, бесстыдник, за девушками подглядываешь, когда они переодеваются. Я это всей асьенде расскажу.
