— Мало тебе было опозорить нашу семью перед Ноттами и бросить свою карьеру в Министерстве, спутавшись с этим бандитом Забини, так ты ещё и устроила это представление, выставив нашу семью на полное посмешище! И я даже пока еще не спрашиваю, где ты берешь деньги на такие покупки!
— Как я понимаю, это Теодор тебе сказал, что я «спуталась» с «бандитом Забини»? — спрашивает Дафна и, получая в ответ молчаливое согласие, громко хмыкает: — Как интересно, а он тебе не сказал, что сам работал на дядю этого самого бандита?
— Не отходи от темы, юная леди! — даже не поводив в бровью на такое обвинение своего благородного «зятя», миссис Гринграсс заявляет: — Твое бунтарство с членством в мафии ни к чему хорошему не приведет! — Видя на лице Дафны недовольство ее осведомленностью, миссис Гринграсс говорит, самодовольно вскидывая уголок губ: — Думала, я этого не знаю, доченька? Мне также прекрасно известно, что твой отец в тайне от меня продолжает тебя поддерживать: сняв тебе жилье и обеспечивая деньгами, — белокурая женщина бросает презрительный взгляд на мужа. — Мне очень многое известно, не думай, что, если я выгнала тебя из дому, я не стану следить за тобой... Тебе рано или поздно придется вернуться домой и помириться с Тео, моя дорогая.
Каждое ее слово, словно капля, переполняющая чашу самообладание Дафны.
— Да я лучше умру, чем выйду за него! — вскрикивает она, да так, что несколько людей оборачиваются в ее сторону.
В пылу ярости она не замечает, что Никола Сопрано стоит на стрёме, следя за тем, чтобы никто не попытался ограбить Дафну, в сумочке которой лежит медальон ценой в целое состояние. А Джозеф Капулетти давно отправился следом за Гермионой и Кормаком.
Гермиона забыла учесть, что Кормак отнюдь не джентльмен и не станет поднимать сумочку дамы, когда та уронит ее. Даже по ее просьбе, ведь ему куда более интереснее допытываться до нее, желая услышать некие грязные подробности ее прибывания с Драко в роли «жертвы насилия».
— Я не желаю это обсуждать! Убери руку и подними мою сумочку, не то я уйду...
— Да брось, — Кормак криво ухмыляется, исследуя своими пальцами уже внутреннюю сторону ее бедра, — расскажи мне... Расскажи, что ты чувствовала, когда он раздвигал твои миленькие ножки, чтобы проникнуть в твою киску, — он насильно продвигает руку между ее сжатых бедер, касаясь ее трусиков. — Как он это делал? Он тебя связывал? Или ты все время была под Империо? Мне почему-то кажется, что тебе нравилось все, что он с тобой делал...
— А как тебе понравится, когда я прокляну тебя, если ты не уберешь свою лапу? — впиваясь ногтями ему в руку, Гермиона отталкивает ее и залепляет ему в лицо звонкую пощечину. К черту весь этот план соблазнения, терпеть это больше сил нет.
Кормак отшатывается, а на щеке у него появляется огромный яркий красный след. В один миг глаза его загораются не то гневом, не то азартом.
— Похоже, мне придется узнать на собственном опыте, что же ты чувствовала, — говорит он, силой раздвигая ее ноги и вставая между ними.
За что сиюсекундно получает от Гермионы, схватившей с барной стойки свою волшебную палочку, жалящее проклятье. Резко отпрянув от нее, он болезненно стонет, а лицо его мгновенно опухает, теряя свои черты.
— Ах ты, сучка! — В гневе он замахивается и, сам того не планируя, выбивает из ее рук палочку.
Палочка падает на пол, закатываясь куда-то. И Кормак, осознав, что он сделал, грубо хватает Гермиону за руку и волочит за собой к кровати.
— Отвали от меня! — велит она, вырываясь.
— Зачем? Разве не за этим ты сюда пришла?
Повалив ее на кровать, он применяет связывающее заклятие. И Гермиона чувствует, как ее руки оказываются привязанными к изголовью. Паника сменяется омерзением, когда Кормак, поколдовав над вырезом ее платья, обнажает ее грудь и с каким-то животным упоением наваливается на нее сверху. Гермиона отчаянно старается вырваться из веревок, в то время как МакЛагген, устроившись между ее ног, слюнявит ее грудь через тонкую ткань черного кружевного лифа. Из горла вырывается беспомощный всхлип; кровь закипает яростью, когда он отстёгивает бретельки, спуская чашечки вниз, и рассматривает ее так, словно готов съесть.
— Они даже лучше, чем я себе представлял, — задумчиво говорит он скорее сам себе, сжимая в руке ее правую грудь.
— Лучше не трогай меня своими погаными руками, не то, клянусь, тебе не поздоровиться!
Гермиона лягается ногами, попутно стараясь вырваться из путов веревок, чувствуя, как быстро бьётся ее сердце от наплывавшей истерики, едва сдерживаемой холодным рассудком.
А МакЛагген будто и не слышит ее вовсе. Попав в одну из своих многочисленных прихотливых мальчишеских грез о Гермионе Грейнджер наяву, он совершенно потерял голову.
— Какая же ты сладкая... — с придыханием произносит Кормак, проведя языком по вершине ее соска.
