Те двое в масках закрывают двери и остаются стоять у них на стреме. Гермиону заинтересовывает аквариум, и она подходит к нему, коснувшись стекла пальцами. По правую сторону обитают прекрасные сирены, подле которой же стоит она — ужасающие селки. Их потусторонние голоса доносятся отголоском, и лишь Нарцисса — чей стук каблуков разносится эхом по залу от нервной ходьбы из стороны в строну — может понять их значение. Минуты ожиданий за наблюдением за русалками протекают стремительно, и вскоре двери вновь со скрипом распахиваются.
Группа из трех черных фигур в тех же мантиях и масках, скрывающих их лица, заходят во главе с Верховной, чей стук каблуков заглушает всех остальных. За ней по-королевски тянется шлейф черной накидки, закрепленной у основания шеи броской серебряной брошью и украшенной обмундированием из объемных, придающих ее статной фигуре величия, бриллиантовых нашивок на плечах со спускающимися до локтей серебряными подвесками. Ее струящиеся по спине густые черные волосы, отливающие синевой при голубом свечение аквариума, разделены на ровный пробор. На голове вознесена экстравагантная диадема из черных и платиновых кристаллов со свисающим в центре лба небольшим красным алмазом.
Первым в поле зрения Верховной попадает Нотт, которому она с ходу говорит:
— А вот и наша подсадная уточка, — в ее голосе проскальзывает довольство, и Гермиона с Нарциссой настораживаются. Пока что не замечая их, Верховная останавливается вместе со своей свитой подле поднявшегося с кресла Нотта и, похвально потрепав своего шпиона за щеку со словами «какая умничка», вдруг замечает, что тот отнюдь не в восторге спешит отвести глаза. — ...В чем дело? — вмиг посерьезнев, настораживается она. — Где медальоны? Ты ведь принес их, да?
— Ты что, не сказал ей, Теодор? — догадывается Нарцисса.
Разворачиваясь на ее порицательный голос, Верховная, сощурившись, проговаривает:
— Не сказал, что? — В ожидании объяснений она переводит взгляд с нахмурившейся Нарциссы на замявшегося Тео, поспешившего увильнуть от ответственности:
— Решил предоставить такую возможность виновнице происшествия... — кивнув в сторону Грейнджер, на которую Верховная немедленно переводит внимание, он в свое оправдание добавляет: — Всем ведь известно, что делают с гонцами, принесшими дурные вести, так ведь?
— Власти над гоблинами, вейлами, кентаврами, домовыми эльфами, оборотнями и троллями вам не получить, — сообщает ей Гермиона, степенно подходя к Верховной все ближе, и, глядя прямо в ее немигающие глаза, поясняет: — Крови их прародителей больше нет... Я ее уничтожила.
В зале воцаряется мертвая тишина. Никто не произносит и слова, в то время как Верховная сверлит Гермиону таким странным взглядом, что создается впечатление, будто бы она погрузилась в транс, или как если бы ее душа покинула тело. Тео выглядит так, словно находится подле улья с дикими пчелами, и одно только его слово или же движение способно его разворошить. Нарцисса, напрягшись, ждет ее реакции; ее отсутствие пугает, точно бомба замедленного действия. Озадаченная, Гермиона так же не отводит глаз. Потом вдруг резко в один момент Верховная приходит в себя из оцепления; ее лицо отражает всю серьезность происходящего, за секунды наверстывая упущенные: шок, неверие, раздумья, осмысление немыслимого и, в конце концов, сокрушительный, едва сдерживаемый, гнев. Покачав головой из стороны в сторону и тут же впиваясь в Нотта требовательным взглядом, она ледяным тоном проговаривает:
— Лучше бы кто-то из вас сейчас же сказал мне, что это блеф.
Нотт несмело отрицательно качает головой. Чем просто снимает предохранитель с ее терпения: Верховная резко замахивается и влепляет ему звонкую жесткую пощечину так неожиданно, что он отшатывается на пару шагов. Но несравнимую с той, которую она следом отвешивает Гермионе, да с такой силой, что сбивает ее с ног. Мигом доставая палочку, она со всей яростью невербально применяет к ней Круциатус, мощностью сравнимый с Круциатусом в исполнении Беллатрисы. Сжимаясь под напором ее магии на полу и вскрикивая от нестерпимой боли во всем теле, Гермиона успевает подумать, насколько же сильную злость это надо испытывать, чтобы так пытать кого-то, прежде чем ее разум опустеет, уступая место одной лишь только боли.
Боли, от которой хочется умереть, только бы не испытывать ее.
Мучаясь, так если бы она сгорала заживо, Гермиона отдаленно слышит обрывки голосов: Верховной, по словам которой надо быть невеждой, чтобы уничтожить такой артефакт; что они с братом и мысли не допускали, что кому-то взбредет в голову такая лишенная здравого смысла, нелепая идея; что Гермиона не представляет масштаб всей важности, не представляет, сколько возможностей она превратила в пыль. Также она может различить голос Нарциссы, уговаривающей Верховную прекратить эту бессмысленную пытку; убеждающей, что та этим ничего не добьется, что им достаточно могущества и власти, которые у них уже есть над половиной магических рас.
Только бы она прекратила, только бы прекратила.
