– Мой Петя всегда хотел детей, с первых дней, как мы начали встречаться, он говорил, что мечтает о большой семье. Но, своих детей нам не суждено было иметь. Мы прожили лет пять, прежде, чем решили ребёнка усыновить. Петя предложил. Вначале я растерялась, не могла свыкнуться с мыслью – как это чужого ребёнка взять. Нас у мамки было шесть ртов, и все свои. А тут чужой. Потом-то я поняла, что чужих детей не бывает, но когда Петя предложил ребёнка взять – я растерялась. Наверное, так и не решилась бы, но стыдно было перед мужем. И детей не могу ему родить, и брать отказываюсь. Он девочку хотел, говорил, что мне помощница будет на старости лет, а вышло на оборот. В одном доме отказали, во втором детки по возрасту не подходили, либо слишком маленькие, либо уже взрослые. Обычно как – хотят, чтобы ребёнок уже подросший был, но чтобы ничего не запомнил. Года два ездили, я уже отчаялась, а Петя верил. Только из-за Пети я не отступала, видела, как это ему важно. Ну, а потом, нас направили в один детский дом, сказали, что там много девочек-отказниц. Я уже была готова взять грудничка. Нас встретила заведующая, на улице. Много говорила, рассказывала что-то, я даже сейчас уже и не помню про что. С ней больше Петя говорил. А она всё ко мне оборачивалась, и говорила: «мама должна будет», «маме следует». Думаю, она понимала, что папа больше заинтересован, но тогда именно она пробудила во мне желание называться мамой. До неё меня ещё никто так не называл, то есть как о свершившемся факте.
Я на что-то отвлеклась, гляжу, а Петя с заведующей уже вошли в здание, ну, я следом, за ними. Вошла, а их нет, пошла по коридорам, и тут, откуда он только взялся, выскочил мальчик, увидел меня, да как закричит: – «мама»! Да так громко, так звонко. А глаза синие, синие, как васильки. Подбежал, обнял меня и не отпускает! Так с ним я и вошла в кабинет заведующей! – улыбнулась Марина Ивановна, промокнув слёзы платочком, – домой мы вернулись втроем.
– Привыкли?
– Сразу! Жизнь наполнилась смыслом. Раньше много раз приходилось слышать, что трудно привыкнуть к чужому ребёнку, но это не так. Даже к котёнку привыкаешь – любишь, а как ребёночка не полюбить?! Через месяц мы даже и не думали, что это не наша кровь, он был нашим ребёнком всецело! И Василёк привык сразу. Только боялся, что я его верну обратно, всё спрашивал перед сном: – «Я с тобой проснусь или с детками?», боялся, что я его во сне сдам обратно. Итак, почти до самой школы, каждый день! Разумеется, Вася понимал, что мы приёмные родители, раз не смог забыть детский дом. Но мне кажется, что по этой причине он ещё сильнее нас любил, словно ещё и благодаря. Поэтому мы никогда не скрывали, но и не обсуждали. Нечего было обсуждать, он наш, а мы его – и точка! В классе восьмом, наверное, спросил кто его родная мать. Я не знала, если бы знала, обязательно сказала, честное слово, но не знали мы ничего. Думаю, Вася имел право знать кто его мать. Теперь уже и говорить не о ком, померла, скорее всего.
– А муж ваш что?
– Счастливее папаши, чем Петя, сложно было отыскать! Везде с собой брал Василька, что вы, такие друзья – не разлей вода! Возьмёт его маленьким на ручки, прижмёт к себе, в глазу только слеза блеснёт! А порой мне на ухо шепнёт, говорит: – «Мать, а может где у Василька сестрёнка есть?», уж так сильно его любил, всё для него. А уж, когда внуков дождался – словами не передать. Перед смертью, за пару дней, словно чувствовал, что уйдёт, сказал: – «Мать, спасибо тебе за сына!». Вот так и прожили, а то на старость лет сидели бы, как два перста, а так сколько радости! Ой, извините, Аля, я наверное, лишне хвалюсь?
– Ничего! Мне приятно слышать вашу историю, как будто вашим счастьем напиталась, даже легче стало.
– Почему вы не вернулись через месяц? – Марина Ивановна спросила так, словно требовала ответа. Она спросила не ради своего любопытства, Марина Ивановна понимала, что это нужно Элеоноре Арсентьевне, как нужна исповедь томимому человеку.
– Я стала ждать подходящего момента, всё рассказать Лёве, а этого момента всё никак не было. Такая работа, сами понимаете, а время шло. Однажды, ночью раздался телефонный звонок, позвонила Лидия Андреевна и потребовала Лёву к телефону. Его у меня не было, я так и ответила; добавила чего ради, он должен быть у меня. Она, разумеется, не поверила мне и требовала Лёву к телефону. Сказала, что ей всё известно про нас. Я растерялась и бросила трубку. В ту ночь её было плохо, до своего врача не могла дозвониться. Каким-то образом она нашла Лёву, всё-таки дочь своего отца, – с небольшим ехидством улыбнулась Элеонора Арсентьевна.
– В командировку, что ли уехал?
– Нет, Марина Ивановна, никуда он не уехал. У своей профурсетки был. Подцепил двадцатилетнюю ассистентшу, или она его! И похаживал к ней. Вот тогда-то мне и отлились слёзки Лидии Андреевны. Лидия Андреевна была словно каменный монолит, столько лет знала про наш роман и держалась, а я – куда мне! Будто землю выбили из под ног.
– Ну, вы хоть с ним объяснились?
