Алевтина смотрела на своего любимого и самого близкого человека, испытывая злость, отвращение и любовь в тоже время. Больше всего она ненавидела себя в эту минуту, ведь в душе она соглашалась с ним, и понимала, что Лев Аркадьевич прав. Алевтина не хотела ничего терять, она давным-давно привилась к этой теневой ветви власти, это параллельный мир, который создан для любовниц, друзей, родственников и прочих протеже власть предержащих. Сейчас Алевтина пыталась найти в этом человеке того, молодого человека, который когда-то казался ей выше любых человеческих слабостей. Но она – она же женщина, мать, как она могла поддаться на мирские соблазны.
– Лёвушка, но как мы себя простим?
– Ничего! Переживём, – с волнением в голосе произнёс Лев Аркадьевич, – о нашей связи может быть известно. Лучше этого не делать в Москве!
– Может в Свердловске?
– Нет, нет! Это ещё хуже! Там тебя половина города знает! Сплетни ещё быстрее расползутся. А что если уехать в Целиноград? – словно, обрадовавшись, спросил сам себя Лев Аркадьевич, – да! Именно в Целиноград, решено, Алевтина!
Целиноград Алевтине показался глухой глубокой провинцией, даже не смотря на то, что он расстроился за те годы, которые Алевтина провела в Свердловске и Москве. Целиноград был для Алевтины самым счастливым местом во временном пространстве её жизни. Тут она обрела свою первую и единственную любовь, помноженную на юные студенческие годы.
Ностальгия по молодости и груз предстоящей утраты висел на душе неподъемной ношей у Алевтины. Она не желала ни одного дня проводить в Целинограде, хотя желание пройти по местам своей молодости было нестерпимым. Сегодняшняя Алевтина не должна была вносить проблемы в это счастливое место той юной Алевтины. Алевтина купила билет на автобусный рейс на 13:40 и отправилась на свою малую родину.
Отец Алевтины умер несколько лет назад, когда она ещё жила в Свердловске. Но из-за зимних буранов, которые в Казахстане дуют так, что света белого не видно, она не смогла приехать и проститься. Поэтому встретить её никто не мог на той развилке, где когда-то двадцать лет назад отец проводил Алевтину на учёбу. Алевтина вышла на том же месте. Картина с провожающим отцом стояла в её глазах, как будто это было вчера. Всё тот же тёплый ветер ласкающим дуновением обволакивал Алевтину, нежно путаясь играючи в её волосах. Ковыль всё также переливался волнами, скрывая в своих толщах кузнечиком, неутомимо играющих на своих невидимых скрипочках. Всё было так же, как двадцать лет назад только не было папы. Сухой колючий ком подкатил к горлу.
Бросив посреди дороги свой чемодан, Алевтина бросилась в траву, прижавшись лицом к земле, обильно поливая её своими горькими слезами. В этот миг Алевтине показалось всё каким-то незначимым. Москва, партия, интриги, квартиры, подарки – всё казалось таким незначительным; словно дурной сон играл глупую шутку с сознанием Алевтины.
Потеряв силы для морального сопротивления гнетущим её душу чувствам, Алевтина уснула. Ей снилась мама. Как мама плакала на её кровати, в день отъезда на учёбу. И даже во сне, её слёзы не останавливаясь, текли из закрытых глаз.
– Эй, дурёха! Тебе плохо? – мужской голос разбудил Алевтину.
– Извините! Мне в Киселёвку нужно, вы куда едете? – спросонок вскочила Алевтина, вытирая лицо платком.
– Алька! Ты что ли? – спросил мужчина.
– Толька! – обрадовалась Алевтина, бросившись на грудь брата, – какой ты стал! Не узнать тебя! Мужчина. На папку становишься похожим.
– Так ты ещё чаще приезжай, может, и начнёшь узнавать, с иронией сказал Толька, – садись в машину.
– Ты откуда? – спросила Алевтина.
– На элеватор ездил, в Атбасар.
– А ты каким ветром? Вот мать то обрадуется.
– Мама… Как она?
– Да, как обычно, – без сантиментов ответил Толька, – постарела только. Тяжело ей уже одной дома по хозяйству. Но ничего, где я забегу, чем подсоблю, где Нинка зайдёт, поможет. Я мамку к себе зову, и Нинка не против, но она не хочет. Говорит: «с папкой этот дом строили, в нём и помирать буду».
Снова ком подступил к горлу Алевтины, который никак не удавалось протолкнуть.
– А твои детки как? У тебя их двое? – сменила тему Алевтина.
– Эх ты, тётка ещё называется. Прошлый год у меня Олежка родился, стыло быть трое.
– Трое, – многозначительно протянула Алевтина.
– А ты что? Так и ходишь в старых девах, да ещё и бездетная? – не жалеючи, но без злости спросил брат.
– Да, Толя, как видишь.
– Вижу! Вижу, что в канавах от счастья не плачут! – Анатолий посмотрел на припухшие глаза Алевтины.
– Прошло Толя счастье мимо меня. Думала ко мне, но нет – мимо!
– Стой ты себя списывать! Вот мой ЗИЛок, к примеру, всё хотят на утиль, а я его подшаманю, чтобы бегал – так им и стыдно его списать! Вот мы с ним и ездим уже так шестой год, – улыбнулся Толик, переключив со скрежетом скорость передач.
– Ну, если твой бортовик не списывают, может, и правда, и у меня шанс есть.
– Ты чего там? Из-за него что ли? – брат посмотрел на Алевтину, но она ничего не ответила.
– Надолго? – Толик сменил тему.
– Хотелось бы погостить у вас. Пока не загадывала.
