Иван сумрачно покачивал головой, не в силах найти связь между боярской крамолой и пагубой на конюшего и на мамку свою. «Тебе-то чего бояр бояться?» – спрашивал Иван. «Как чего… Их всем бояться надобно, даже государям и правительницам… – горестно отвечала мамка. – Вот ведь и во внезапной кончине твоей матери тоже кое-кто видит тайный след боярский… Слухи ходят, что Шуйские причастны уже тем, что потворствовали… Также и Захарьины… Недаром глава их боярской партии Юрий Захарьевич незадолго до кончины твоей матушки сразу же от всех дел отошел, решил постричься монахом, чтобы грехи отмолить… Недаром… А боярин Василий Васильевич Шуйский-Немой, из грешного рода князя суздальского Василия Кирдяпы, просто ненавидит брата моего, желает низложить и заключить его, чтобы самому в Думе править…»
Сквозь шум в ушах и туман-пелену в глазах воспринимал Иван речи мамки и сам ее облик, но что-то тревожное оставалось на сердце от ее тоскливых, ранящих душу безвыходностью положения речей. Скоро Иван от своей мамки узнал, что буквально на седьмой день по кончине его матушки неугомонный ненавистник фаворита Овчины Василий Шуйский-Немой велел схватить ее брата, оковать цепями и отправить в темницу. И были бурные слезы и вопли отчаяния юного государя, жалкие слова защиты брата несчастной сестры Аграфены… Но что он мог, Иван, в свои неполные восемь лет, изолированный от мира сильнейшей на то время боярской партией Василия и Ивана Шуйских.
Недолго плакала по брату мамка Аграфена, вспоминая страшные истории про расправы воеводы Василия Немого в бытность его наместником Смоленска: «Тогда он треть боярского Смоленска на воротах крепости повесил, объявив их изменниками… Как бы он пол-Москвы боярской не повесил, начав свое лихо с моего брата, только за его близость к престолу и к твоей матушке… Худо дело, не сносить ему, нам всем головушки…» – жаловалась в сердцах своему больному воспитаннику Аграфена.
Только через день-другой настал черед и Аграфены Челядниной… По приказу Василия Шуйского-Немого ее вслед за братом-конюшим схватили, только отправили не в темницу, а сослали в монастырь под Каргополем, где подстригли в монахиню… Снова рыдал и вопил в защиту своей мамки государь – да кто слушал его, когда меняли одних правителей на других, более хищных и коварных…
Ивану Овчине Шуйские хитроумно придумали смерть в заключении от голода в той же камере, в которой конюший, фаворит правительницы около пяти лет тому назад уморил дядю Елены, князя Михаила Львовича Глинского, первого опекуна государя-младенца. Словно лютая казнь конюшего удовлетворила мщение Шуйских за их прошлое унижение, несостоявшиеся претензии на власть, трон…
То было страшное время первых потерь юного государя Ивана. Вслед за потрясением от скоропостижной смерти и нелепого скорого, в один день со смертью погребения матушки, пришли известия о смерти уморенного голодом Овчины в темнице. О заточении в монастыре и тяжелой смертельной болезни мамки Агафьи… Время потерь не потворствовало живым силам души и тела Ивана, он болел чуть ли не до Сороковин матушки. Стоит ли удивляться тому, что на Сороковины он уже размышлял не по-детски. Совсем не по-детски думал о добре и зле, вере и безверии, доверии и уверенности, следе добром и кровавом… О том, как след кровавый можно запутать и обернуть ничем – с жестокими плясками пьяных от меда скоморохов и медведей…
Таинственная скоропостижная смерть Елены Глинской изменила ситуацию в государстве. Темные слухи московские о «мгновенном» захоронении правительницы – в течение нескольких часов с момента, когда остановилось ее сердце – только усилили всеобщее народное подозрение о причинах ее не естественной кончины. Только митрополит Даниил и игумен Троицкий Иоасаф могли предполагать о ее собственном уходе из жизни после тайного объяснения Елены с беглецом-отравителем Семеном Бельским. Большинство же московских вельмож и простолюдинов, словно предчувствуя появление на арене новых сильнейших властителей из первой боярской партии Шуйских, братьев Василия Немого да Ивана, ждущих ухода из жизни правительницы и жаждущих физического устранения ее фаворита Овчины, обратили свое подозрение в убийстве-отравлении на старейшего думского боярина Василия Васильевича Шуйского-Немого.
